Чу Чжао посмотрела на девушек и произнесла:
— Я знаю, что сейчас повсюду звучит клевета в адрес Лунъивэй… — на этом месте она улыбнулась, ведь теперь и сама вслед за остальными называла армию Лунвэйцзюнь Лунъивэй. — И цель её — очернить меня.
Об этих слухах она знала давно, знала даже больше других, в том числе и то, откуда именно они исходили.
Всё это было занесено в списки, но не имело смысла врываться в дома и хватать всех подряд.
— Няннян, — внезапно спросила Чжоу Цзян, — для чего вы это делаете? Вы считаете, что поступать так — правильно?
Это был прямой вызов, и окружающие девушки вздрогнули от испуга.
Как ни крути, нынешняя Чу Чжао была уже не прежней Чу Чжао, она была императрицей.
Даже Ци Лэюнь, считавшая себя самой прямолинейной, переменилась в лице. Не слишком ли дерзкий вопрос? Разве спрашивать подобное не означает считать действия императрицы неверными?
Люди, любящие играть в шахматы, думают и поступают иначе, чем остальные.
«Если Чу Чжао захочет кого-то наказать, ей теперь не нужно марать руки, у неё есть Лунъивэй», — мелькнула мысль у Ци Лэюнь, и она невольно огляделась по сторонам.
Выражение лица Чу Чжао ни капли не изменилось, будто ей задали вопрос о том, чья очередь бросать стрелы в тоуху.
— Ты имеешь в виду дело Чжэн Ся? — отозвалась она. — Всё очень просто: потому что это судебная ошибка.
Чжоу Цзян опешила.
— Я обнаружила, что в этом деле не всё чисто, — продолжила Чу Чжао, принимая стрелу из рук служанки. — И как раз нашёлся человек, взывающий к правосудию. Естественно, нужно было провести расследование. Вот и всё.
Остальные девушки всё ещё пребывали в оцепенении, но на лице Чжоу Цзян уже отразилось понимание.
Не ради борьбы за власть, не ради демонстрации силы, а лишь потому, что это было несправедливое дело. Она увидела его и взяла под свой контроль.
— Я не могу просто смотреть, как люди молят о справедливости, и оставаться безучастной.
— Раз уж я занимаю место в императорском совете и взором своим охватываю Поднебесную, я не могу смотреть на это сквозь пальцы.
— Что же касается того, правильно это или нет…
Чу Чжао посмотрела на стоящий впереди бронзовый кувшин, и улыбка сошла с её лица.
— Не меня нужно спрашивать об этом. Спросить стоит о том, почему я вынуждена так поступать и кто заставил меня пойти на этот шаг.
— А сделать я должна лишь одно.
Она метнула стрелу, и та точно опустилась в горлышко кувшина.
— Расследовать несправедливость, вернуть честное имя невиновным и не дать виновным уйти от ответа.
Летним вечером Чжоу-лаотайе, отдыхавший в галерее, выслушал пересказ Чжоу Цзян и на мгновение замер, сжимая в пальцах шахматную фигуру.
— Вот оно как, — произнёс он, качнув головой с улыбкой. — И впрямь следует велению сердца. — А затем негромко пробормотал: — Сердце монарха.
Чжоу Цзян сделала ход и сказала:
— Дедушка, я же говорила, что она просто увидела несправедливость и решила вмешаться. Это не направлено против тайфу и остальных. У неё не было другого выбора. Это тайфу и прочие вынудили её искать иной подход. Если хотите спрашивать о том, что правильно, а что нет, идите и спрашивайте тайфу.
Чжоу-лаотайе внимательно посмотрел на доску и усмехнулся:
— Если спросить тайфу, он, конечно же, ответит, что они сами разберутся с несправедливыми делами, а императрица не должна преступать правила.
— Правила, правила… Да что это за правила? — Чжоу Цзян снова сделала ход. — Разве всё это не потому, что императрица — женщина? Правила устанавливают люди, императрица — тоже человек, так кто сказал, что правила нельзя установить заново?
Чжоу-лаотайе расхохотался, но, взглянув на доску, округлил глаза:
— Кто позволил тебе нарушать правила и воровать мои фигуры, пока я отвлёкся!
Чжоу Цзян поставила фигуру на место и улыбнулась:
— В любом случае, я выиграла. — С этими словами она поднялась и, придерживая подол платья, убежала прочь.
Чжоу-лаотайе покачал головой. Только тогда его сыновья и племянники, ожидавшие за воротами двора, поспешно вошли внутрь и принялись расспрашивать, как всё прошло и что сказала императрица.
Императрица регулярно устраивала приёмы для именитых дам, и через них знатные семьи узнавали её лучше.
— А-Цзян прямо спросила императрицу, правильно ли она поступает, — сообщил Чжоу-лаотайе.
Эти слова повергли его родных в шок.
— Как же этот ребёнок может быть настолько безрассудным! — «Придворные чиновники не смеют упрекать императрицу, а она вздумала задавать вопросы!» — «Я же говорил, что не стоит её отпускать».
— Не ворвётся ли теперь Лунъивэй и в наши двери?
Чжоу-лаотайе постучал по шахматной доске, призывая всех замолчать.
— Придворные не спрашивают не потому, что не смеют, а потому, что презирают её и намеренно ставят императрицу в неловкое положение, — сказал он. — Сейчас императрице больше всего нужно, чтобы её спрашивали. А-Цзян задала хороший вопрос.
Сыновья и племянники притихли, поняв смысл слов Чжоу-лаотайе.
— Отец, — спросил один из них, — вы хотите сказать, что одобряете этот поступок императрицы?
Чжоу-лаотайе ответил:
— Дело не в том, одобряю я его или нет. — Он обвёл всех взглядом. — А в том, что императрица в данном случае не совершила ошибки.
— Как же не… — тут же зашумели родственники. — Частная гвардия…
Чжоу-лаотайе повысил голос:
— Потому что она — императрица, она — монарх!
Все мгновенно смолкли.
Чжоу-лаотайе заговорил тише и медленнее:
— Вы, как и многие другие, кажется, забыли, что императрица — это тоже государь. Более того, она стала императрицей по воле покойного императора, который доверил ей опеку, чтобы она защищала страну и помогала маленькому императору. Перестаньте воспринимать её просто как женщину. Подумайте: если монарх в своих делах совершает ошибку, чья это вина?
У придворных чиновников есть привычная фраза.
«Ваш слуга виноват».
— Если придворные не дают советов, не говорят и ничего не делают, какое право они имеют утверждать, что монарх ошибается?
Сыновья и племянники стояли молча, погружённые в раздумья.
Вот оно как…
Подобное происходило во многих усадьбах. Жёны и дочери пересказывали увиденное и услышанное на приёме у императрицы, а мужчины за закрытыми дверями обсуждали и совещались.
Хотя эти дискуссии не выплескивались в трактиры и чайные, они заставили многих замолчать.
Гневные споры в кабаках всё ещё продолжались, но теперь казалось, что дрова слегка подмокли и никак не разгораются.
— Как ни крути, то, что императрица потворствует подобным действиям Лунъивэй — это злодеяние! — в трактире один мужчина гневно ударил кулаком по столу.
Кое-кто рядом поддакнул.
Кто-то молча разливал вино, опустив голову.
Кто-то отвёл взгляд и уставился в окно:
— Сегодня славная погода.
А кто-то и вовсе отставил кубок:
— Сюй-сань-е, сегодня я пришёл обсудить дела. Если вы не настроены, поговорим в другой день, или пусть придёт ваш старший брат, а вы продолжайте заниматься своими «великими свершениями».
Разгневанный мужчина почувствовал одновременно ярость и неловкость. В семье его и так не жаловали, и он с трудом заполучил право торговать шёлком — нельзя было допустить, чтобы это дело снова перешло к старшему брату.
— У вас такая большая семья и дела, неужели вас это не заботит? — нахмурившись, сказал он. — А вдруг Лунъивэй конфискует ваши лавки и имущество?
Собеседник усмехнулся:
— Благодарю за заботу, Сюй-сань-е. Наша семья Сюй соблюдает законы, не идёт против Неба и не вредит людям. Наша совесть чиста, и нам нечего бояться.
Что за слова? Можно подумать, Лунъивэй вершат волю Небес. Сюй-сань-е хотел было возразить, но человек, разглядывавший погоду за окном, вдруг вскрикнул:
— Смотрите, там снаружи что-то интересное!
Интересное? Что именно?
Все бросились к окну, и с улицы донёсся шум толпы.
— Скорее смотрите! Из Цзинчжоу прислали императрице огромный зонт1!
Зонт?
Из Цзинчжоу?
Императрице?
Люди больше не могли усидеть на месте и один за другим столпились у окна, глядя на улицу.
- Зонт (万民伞, wànmín sǎn) — «зонт от десяти тысяч граждан», который в древнем Китае народ дарил добродетельному чиновнику в знак благодарности за его милосердие и справедливость. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
