Осенней ночью во дворце ярко горели огни. Чу Чжао подошла к дверям покоев и услышала доносившийся изнутри смех служанок.
— Ваше Величество рисует просто чудесно!
— Это кошечка?
— Нет, это попугай!
Чу Чжао вошла в зал и с улыбкой спросила:
— А-Юй, чем ты занимаешься?
Сидевший за столом Сяо Юй тут же вскочил и подбежал к Чу Чжао:
— Цзецзе!
Чу Чжао подхватила его и спросила:
— Это учитель задал тебе урок? Утренние приёмы, чтение, потом пир… Уже так поздно, а ты всё ещё рисуешь. Наш А-Юй слишком много трудится!
Она присела и тихо сказала ребёнку:
— Хочешь, я поговорю с тайфу, чтобы он дал тебе день отдыха?
Сяо Юй покачал головой:
— Я не устал! Это не урок учителя, я сам захотел порисовать. — Он взял Чу Чжао за руку. — Цзецзе, пойдём посмотрим.
Она подошла вместе с ним к столу и взглянула на расстеленный лист, на котором неопытными мазками был набросан рисунок.
— А-Юй только начал учиться рисовать? — Чу Чжао не скрывала улыбки. Она не стала хвалить его, а с лёгкой гордостью произнесла: — Когда я начинала учиться, у меня выходило лучше.
Мальчик слегка покраснел и ответил:
— Я буду стараться. — А затем добавил шёпотом: — Я видел рисунки, которые рисовала цзецзе.
Только тогда Чу Чжао заметила на столе книгу — «Сборник Литературного собрания в саду Чуэнь». Она невольно улыбнулась:
— Ты и это читаешь?
Сяо Юй посмотрел на её улыбку и энергично закивал:
— Я попросил Ци-гунгуна найти его для меня. Цзецзе такая удивительная, ты всё умеешь! Я тоже хочу быть как ты.
Чу Чжао посмотрела в чистые глаза ребёнка; ей было и смешно, и немного грустно.
Она присела и позволила Сяо Юю прильнуть к себе.
— Я вовсе не всё умею.
Она принялась листать сборник и заметила, что все места, связанные с ней, были отмечены. Очевидно, Сяо Юй читал только то, что касалось её.
Чу Чжао открыла страницы с произведениями других людей.
— Посмотри, многие здесь гораздо талантливее меня.
— Я тоже усердно учусь.
Сяо Юй кивнул:
— Тогда я тоже буду усердно учиться, как цзецзе.
Чу Чжао легонько похлопала его по лбу:
— Верно, мы оба должны стараться!
Сяо Юй улыбнулся ей, хотя улыбка быстро исчезла.
Этот ребёнок улыбался редко. Чу Чжао понимала, что он пережил ужасную гибель родителей, с которой не каждый взрослый справится. Разве может шестилетний мальчик найти в себе силы для смеха?
Хотя внешне он казался спокойным, не плакал и не капризничал, каждую ночь он ложился спать, обнимая бамбуковый тубус — тот самый подарок, который предназначался покойному наследному принцу для игр отца с сыном.
Хорошо хоть в последнее время он перестал просыпаться от страха посреди ночи.
Чу Чжао привлекла его к себе и мягко проговорила:
— А-Юй, запомни: ты стараешься не для кого-то другого, а для самого себя.
Сяо Юй смотрел на неё, понимая лишь наполовину.
— К примеру, если ты хочешь рисовать, то потому, что тебе самому этого хочется, а не потому, что я умею или мне это нравится, — сказала Чу Чжао.
Она нежно погладила ребёнка по голове.
Такой маленький, и так сильно от неё зависит. Ей ничего не стоило бы превратить его в свою тень.
Такой маленький, и при этом самый благородный человек, держащий в руках власть над всем миром.
Сделать его своим придатком, заставить его радоваться её радостями и печалиться её печалями — это было бы ей крайне выгодно.
Но…
Она сама когда-то была лишь чьей-то тенью, жила чужими чувствами, видя в своём мире только другого человека и совершенно забыв о себе.
Как могла она обречь этого ребёнка на ту же участь?
У этого ребёнка тоже была горькая судьба. В этой жизни он, как и она, вырвался из когтей смерти. А раз выжил, то должен жить как человек.
— Наш А-Юй может любить других, может восхищаться ими, но он навсегда останется только А-Юем и не превратится в кого-то ещё.
— У каждого есть свои достоинства, и у А-Юя они тоже свои.
Мальчик слушал слова цзецзе, понимая их лишь отчасти; они совсем не походили на то, что он слышал прежде. Раньше а-нян часто говорила, как велик его третий дядя: он искусен в игре на цине и в шахматах, в каллиграфии и живописи, нет ему равных в верховой езде и стрельбе из лука. А-нян хотела, чтобы он стал таким же.
Он очень ждал того дня, когда станет похожим на третьего дядю, чтобы тот похвалил его и полюбил.
Конечно, теперь ему было всё равно, насколько тот велик, он не хотел становиться им, и его больше не заботило, любит ли его третий дядя.
Он больше не любил того дядю.
Ему нравилась Чу Чжао-цзецзе. Он хотел стать таким же, как она, — тогда она наверняка будет счастлива и полюбит его ещё сильнее.
Оказывается, всё совсем не так.
Сяо Юй кивнул:
— Цзецзе, я запомнил.
Лицо ребёнка было серьёзным, но он всё же оставался ребёнком, и в его глазах нельзя было скрыть тревогу и напряжение.
Он боялся сказать что-то не то, боялся ошибиться, боялся, что эта цзецзе разлюбит его. Раньше Чу Чжао не общалась с Сяо Юем и не знала, каким ребёнком был этот Старший императорский внук, золотая ветвь и нефритовый лист1.
Такого ребёнка все наверняка носили на руках, никто не смел перечить ему или огорчать, и жизнь его, должно быть, была беззаботной.
Но в одночасье всё изменилось.
Для ребёнка это было слишком тяжёлым потрясением.
— А-Юй, — тихо позвала Чу Чжао. Она усадила его, взяла за руки и заглянула в глаза. — Если ты чего-то не запомнил, чего-то не понял или в чём-то ошибся — в этом нет ничего страшного. Ты ещё мал, ты можешь учиться всему постепенно. Не бойся. Пока ты не боишься, в этом мире нет ничего пугающего.
Сяо Юй снова кивнул, на этот раз гораздо спокойнее, и на его губах появилась робкая улыбка.
Пусть он и не всё понимал до конца, но одно он усвоил точно. Он придвинулся ближе и прижался к Чу Чжао. Цзецзе относилась к нему по-особенному, не так, как Ци-гунгун, другие евнухи и служанки, и не так, как придворные чиновники.
Как а-нян… и в то же время иначе.
Но в одном он был уверен: это была искренняя доброта.
Глядя на прильнувшего к ней ребёнка, Чу Чжао вспомнила своё дитя из прошлой жизни, с которым ей так и не довелось встретиться, и свою а-нян, которую она тоже никогда не видела.
Она нежно погладила его по голове.
— А-Юй, а я… я родилась и сразу осталась без а-нян, — сказала она.
Сяо Юй с удивлением поднял голову. У цзецзе, как и у него, тоже нет а-нян?
Чу Чжао смотрела на него:
— Моя а-нян умерла, когда дарила мне жизнь.
Шестилетний ребёнок не совсем понимал, что это значит.
— Когда а-нян рожают детей, это очень опасно, многие умирают из-за несчастных случаев, — просто объяснила ему Чу Чжао. — Если и нян, и дитя остаются невредимы — это самое большое счастье.
С этими словами она легонько ущипнула Сяо Юя за щёку.
— Цзецзе так тебе завидует. Вы с твоей а-нян были счастливыми нян и сыном.
Был ли он с нян по-прежнему счастлив? Сяо Юй хотел было улыбнуться, но не смог. С тех пор как случилась беда, он даже не осмеливался думать об а-нян.
Тёплые руки обнимали его, прогоняя холод, а сверху доносился нежный женский голос:
— У тебя была нян все эти годы, а у меня — ни единого дня.
— Я никогда не знала, каково это — иметь нян.
Цзецзе так жалко… Сяо Юй протянул руки, обнял Чу Чжао и тихонько похлопал её по спине — точно так же, как а-нян когда-то утешала его.
— А-Юй, но я верю, что моя а-нян очень любила меня. — Чу Чжао позволила ребёнку утешать себя и тихо добавила: — Даже если наших а-нян больше нет с нами, их любовь не исчезнет. Они навсегда останутся в наших сердцах, навсегда будут рядом.
Сяо Юй кивнул в её объятиях, громко шмыгнул носом и поднял голову.
— Цзецзе, — сказал он. — Ты ведь хочешь повидаться со своим де?
Чу Чжао замерла:
— Откуда ты…
Сяо Юй ответил:
— Ци-гунгун сказал, что ты поссорилась с Дэн И-тайфу. Я волновался и прибежал сюда, тогда и услышал ваш разговор.
В конце концов, он был императором. Никто не посмел бы помешать ему подойти и подслушать, и никто не осмелился бы нарушить его приказ и потревожить людей в зале.
Чу Чжао на мгновение замолчала. Она собиралась найти случай и со временем всё рассказать Сяо Юю, но раз уж он узнал…
— Да. — Она кивнула и опустила взгляд. — Мой де скоро умрёт. А-Юй, я тоже скоро останусь без де.
Маленькая ручка поднялась и нежно коснулась её щеки, словно желая смахнуть слёзы.
— Цзецзе, — проговорил Сяо Юй. — Поспеши к нему. Не делай как А-Юй… В ту ночь я не побежал поговорить с де, я обиделся и убежал прочь. И больше никогда не видел де.
Чу Чжао сначала не плакала, но, услышав эти слова, не выдержала, и по её щеке скатилась слеза.
— Эх, А-Юй.
- Золотая ветвь и нефритовый лист (金枝玉叶, jīn zhī yù yè) — идиома, описывающая потомков императорского рода или людей знатного происхождения ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
