Осень первого года эры Цзинсюань была поистине неспокойной.
Буря, разразившаяся вокруг избрания императрицы, всколыхнула весь двор. Даже давно запланированная Великая церемония конной стрельбы из лука была перенесена императором на весну следующего года. Замешанные в этом деле Гу Цинь и Цяо Бо один за другим подверглись осуждению, но император медлил с вынесением решения. Пост правого канцлера долгое время оставался вакантным, и в Палате по делам правления не было никого, кто осмелился бы самовольно подавать доклады. Даже Гу Цинь, сославшись на болезнь, много дней не покидал свою резиденцию, чтобы избежать подозрений.
Приближался день свадьбы Шэнь Чжили и Ди Няня. Император пожаловал резиденции Шэнь множество сокровищ и ценностей из дворцовой казны, а также даровал Шэнь Чжили и Ди Няню особняк к западу от императорского города в знак особой милости. Вслед за этим он пожаловал Шэнь Чжишу должность левого великого наставника-увещевателя и транспортного управляющего округа Чаоань, а Шэнь Чжили перевёл на пост помощника главы Приёмного отдела Министерства ритуалов.
Спустя три дня из внутреннего дворца был спущен указ: император лишал внешний двор права обсуждать и предлагать кандидатуры на пост императрицы. Отныне придворным сановникам запрещалось вмешиваться в дела внутренних покоев, а установление рангов наложниц становилось единоличным решением государя.
Этот указ в одночасье превратил бурлящий двор в гладь стоячей воды, в которой тонул, не издав и звука, брошенный камень.
Как и предполагал Шэнь Чжишу, император выбрал для этого указа идеальный момент. Хотя при дворе никто не выступил с немедленной поддержкой, ни один из ключевых сановников не осмелился подать доклад с возражениями.
Но не успели придворные как следует всё обдумать, как был подан доклад Шэнь Чжишу в поддержку воли государя. Это мгновенно открыло глаза тем сановникам, что были искусны в угадывании высочайших настроений. Они поняли, что император давал понять старой гвардии, что он давно уже не тот юный наследный принц, который слушал государственные дела, сидя на приставном стуле во Внутреннем зале. И пусть они даже не мечтают, кичась своим возрастом и заслугами, и дальше влиять на его решения.
Если отставки одного Сюй Тина было недостаточно, то теперь к нему добавился Гу Цинь, чья судьба висела на волоске.
Кто осмелится в такой момент выступить против этого указа?
Доклад Шэнь Чжишу проложил путь для тех, кто хотел поддержать волю императора, но не решался сделать это первым. Вслед за ним левый канцлер Чжоу Би подал свой доклад, присоединившись к мнению Шэнь Чжишу. В Палате по делам правления, за исключением советника Е Ши, все остальные сановники также один за другим подали доклады в знак поддержки.
Глава Цензората Ляо Цунгуан, само собой, не остался в стороне и направил общественное мнение надзорных ведомств в нужное русло. Все в один голос твердили, что виной придворной смуты был Центральный секретариат, и то, что император лишил внешний двор права вмешиваться в дела внутренних покоев и избрание императрицы, было единственно верным решением.
С восьмого месяца двадцать пятого года эры Цяньдэ до десятого месяца первого года эры Цзинсюань, с момента восшествия императора на престол прошло всего год и два месяца. Но за это время — от реформы столичных экзаменов до переаттестации чиновников военного и финансового ведомств в пограничных округах, от опоры на молодых и талантливых сановников до реорганизации пограничной гвардии, от отставки старого канцлера Сюй Тина до реформы порядка избрания императрицы — он незаметно изменил облик всего двора.
Хотя в нём не было той безжалостной жестокости Пин-вана, что заставляла трепетать от страха, эта решимость императора, который, не выказывая своего гнева, действовал с силой и скоростью раската грома, приводила сановников в ещё больший трепет.
Только теперь придворные по-настоящему поняли: этот молодой Сын Неба, в чьих жилах текла кровь двух величайших правителей Поднебесной, вовсе не собирался быть лишь хранителем наследия. А те старые сановники, что пытались связать ему руки старыми правилами и обычаями, очевидно, выбрали неверный путь.
К счастью, они опомнились сейчас, и было ещё не поздно.
Седьмого дня одиннадцатого месяца первого года эры Цзинсюань свадьба Шэнь Чжили и Ди Няня состоялась в назначенный срок. Мелкие волнения при дворе тут же были поглощены этим великим и радостным событием. Даже простой народ в столице радовался, говоря, что теперь влияние семей Шэнь и Ди при дворе станет поистине несокрушимым.
А когда тем же вечером император лично посетил резиденцию Ди, чтобы от имени императорского дома поздравить новобрачных на свадебном пиру, это ещё больше убедило всех, что союз Шэнь Чжили и Ди Няня был предначертан Небесами.
После того как дневные церемонии были завершены, богато украшенный новый дом семьи Ди с наступлением ночи наполнился звуками музыки и пиршества, став ещё более великолепным. На пиру играли музыканты из Императорской музыкальной академии, что ещё раз подчёркивало высочайшую милость и благоволение императора к этой паре.
В главном зале служанки с макияжем в стиле «пурпурный лоб и жёлтая краска»1 разносили вино. Длинные ряды столиков из чёрного лака с изображением цилиней поблёскивали в свете свечей. За ними сидели все высшие гражданские и военные сановники двора. Столы ломились от изысканных яств, аромат вина плыл по залу. Красное пламя свадебных свечей заливало всё тёплым светом, создавая чарующую картину.
Шэнь Чжили была придворной чиновницей и, естественно, отличалась от обычных воспитанных девиц. Сегодняшние гости были в основном учениками и бывшими подчинёнными её отца, либо старыми друзьями и коллегами её брата и её самой. Поэтому ей не было нужды прятаться и избегать их. С самого начала пира она сменила наряд и вышла в зал приветствовать гостей без малейшего намёка на смущение новобрачной.
О Ди Няне и говорить нечего. Он быстро нашёл общий язык со своими соратниками из Военного совета и императорской гвардии, и вскоре зал наполнился звоном кубков и чаш, что было проявлением истинно мужского размаха.
Хотя было многолюдно и суетно, но такое зрелище — гражданские и военные чины, старые сановники и молодые таланты, собравшиеся вместе на одном пиру, — было редкостью. Поэтому никто из пришедших сегодня на свадебный пир не хотел упускать такую прекрасную возможность, и светских бесед было не избежать.
Среди всех собравшихся лишь Мэн Тинхуэй было не до общения. Она рано покинула зал и вышла в галерею, увитую цветами, чтобы подышать прохладным воздухом.
Она не могла радоваться, как все остальные. Даже притворяться весёлой было для неё невыносимо тяжело.
Если бы не Ди Нянь, который без конца благодарил её и настоял на том, чтобы она пришла сегодня на пир, она, скорее всего, нашла бы предлог, чтобы избежать этой свадьбы.
Она и не думала, что за пределами зала столкнётся с Шэнь Чжишу, который в одиночестве топил тоску в вине.
Увидев, что она тоже вышла, Шэнь Чжишу слегка приподнял брови. На его лице не было и тени улыбки. Сжимая в руке чарку, он лишь тихо произнёс:
— Госпожа Мэн.
Ей, конечно, показалось странным, почему в такой радостный день у него такой вид. Но и у неё на душе было неспокойно, и у неё не было ни малейшего желания лезть в чужие дела. Увидев, что это место занято, она собралась вернуться в зал.
Но он вдруг окликнул её сзади:
— Госпожа Мэн видит, что я вернулся в столицу, и даже не хочет спросить о старшей дочери семьи Янь?
Мэн Тинхуэй тут же остановилась. Она обернулась, смерила его взглядом и, нахмурившись, сказала:
— Господин Шэнь, должно быть, пьян.
Шэнь Чжишу, опёршись о колонну галереи, слегка ссутулился. В его силуэте была какая-то раскованная и небрежная элегантность. Уголки его губ дрогнули в усмешке.
— Напрасно она так часто вспоминала о вас в Чаоане. А вот последовать за мной в столицу, чтобы посмотреть, какой властью теперь обладает госпожа Мэн, она не захотела.
Будь Мэн Тинхуэй даже полной дурой, она бы поняла, из-за чего он не в духе. На мгновение она не нашлась, что сказать.
О деле Шэнь Чжишу и Янь Фучжи она знала очень мало. А поскольку Шэнь Чжишу был назначен транспортным управляющим округа Чаоань, она тем более не могла вмешиваться в их отношения.
И судя по тону Шэнь Чжишу, Янь Фучжи была совсем не расположена связывать с ним свою судьбу и сердце.
Она замерла в нерешительности, не зная, стоит ли ей уйти, но тут услышала, как шум в зале внезапно стих, и вместо него раздались звуки приветственных поклонов.
Шэнь Чжишу, словно внезапно протрезвев, потёр висок, заглянул внутрь и снова усмехнулся:
— Император прибыл. — Он скосил глаза на Мэн Тинхуэй, и его брови взлетели ещё выше. — Что, госпоже Мэн никто не сказал, что император сегодня будет?
Мэн Тинхуэй видела, как он с чаркой в руке направился внутрь, но сама осталась стоять у колонны, не в силах сдвинуться с места.
Так и стояла. Тело повиновалось ей, но глаза — нет.
Стоило ей бросить один взгляд, как ряды людей перед ней растворились, всё великолепие мира сосредоточилось на нём одном, и когда сияние рассеялось, остались лишь его глаза — глубокие, пронзительные, похищающие душу.
Она так по нему скучала.
Хотя на утренних приёмах она могла видеть его издалека, разве это могло сравниться с нынешним расстоянием всего в десяток шагов, от которого трепетало сердце?
Она так давно не видела его так близко, что вдруг почувствовала себя совершенно растерянной. И тогда она просто замерла, приковав к нему взгляд, и смотрела, смотрела, сколько душе угодно.
К счастью, в зале было так много людей, заслонявших её, а тонкие колонны галереи были густо увиты длинными лианами, и свисающие ветви с мелкими листьями скрывали половину её лица.
Сегодня была свадьба Шэнь Чжили и Ди Няня, и даже Сын Неба не мог затмить их. Поэтому он лишь явился от имени императорского дома, чтобы поздравить их, принял поклоны сановников, велел передать дары и вскоре удалился.
Не прошло и времени, что нужно, чтобы выпить полчашки чая. Он даже ни разу не взглянул в её сторону. Возможно, он даже не знал, что она здесь.
Так было даже лучше.
Пока дело Гу Циня не было решено, она не могла смотреть ему в глаза, как будто ничего не произошло.
А его недавний указ об изменении порядка избрания императрицы и вовсе заставил её почувствовать страх и вину.
Опустив ресницы, она подумала, что всё больше чувствует себя здесь чужой, и её тело невольно шагнуло за колонну.
Сделав этот шаг, она попала прямо в объятия.
А за спиной раздался его чуть хрипловатый голос:
— Мэн Тинхуэй.
- Пурпурный лоб и жёлтая краска (紫额抹黄 / zǐ é mǒ huáng) — особый вид женского макияжа, популярный в эпохи Тан и Сун. «Пурпурный лоб» — это, вероятно, поэтическое описание, а «жёлтая краска» (额黄 / éhuáng) — это конкретная техника нанесения на лоб жёлтого пигмента или наклеивания кусочков золотой фольги в форме цветов, птиц и т.д.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
