Его пальцы, сжимавшие её руку, чуть напряглись.
— Давно это было. Мои люди выяснили лишь то, что в детстве ты жила в женском монастыре, но не вдавались в подробности, кто твои настоящие родители.
Она помолчала мгновение, а затем кивнула.
— Ваше Величество правы. Прошло уже двадцать лет, а империя так велика… Найти моих родителей было бы нелегко. Это я поступила невежливо, осмелившись спрашивать Ваше Величество о подобном.
Он молча смотрел на неё.
Хоть она и ничего не сказала, он ясно видел в её глазах глубокое разочарование. Из монастыря — в женскую школу, из школы — ко двору… За все эти двадцать лет она не знала и дня родительской любви. Если бы двенадцать лет назад он случайно не спас её по пути в Чаоань, она давно бы обратилась в прах и не сидела бы сейчас перед ним. Он хорошо знал, что за её показной дерзостью скрывается глубокая неуверенность в себе, и понимал, как одинока и беспомощна она в этой блистательной столице.
Внезапно она подняла лицо и улыбнулась ему.
— Почему Ваше Величество молчит?
Он притянул её к себе.
— Однажды ты непременно узнаешь имена своих родителей.
Но она покачала головой.
— В Поднебесной так много тех, у кого нет ни отца, ни матери. Я лишь одна из них, стоит ли утруждать этим чиновников? Я лишь надеюсь помогать Вашему Величеству править в эту мирную и процветающую эпоху, чтобы однажды дети больше не страдали от невзгод и не были покинуты. Этого будет достаточно.
Утреннее солнце косыми лучами проникало в покои, неся с собой ясное зимнее тепло. Оно озарило его тёмные глаза, и их необычный серо-карий цвет стал прозрачным, как янтарь, и засиял невиданным светом.
Спустя долгое мгновение она увидела, как он опустил взгляд и улыбнулся, а потом тихо сказал:
— Помолись со мной о ниспослании благоденствия.
Вступление нового императора на престол непременно требовало проведения обрядов в западном предместье. Но она думала, что придётся ждать до пятнадцатого дня первого месяца, когда соответствующие ведомства утвердят церемониал, а затем, в сопровождении всей гражданской и военной знати, он торжественно отправится в монастырь Сянъюнь для жертвоприношения Небу.
Он встал и, заметив недоумение в её глазах, добавил:
— Вчера, по пути на смотровую башню Цзиньмин, я уже уведомил ведомства, что сегодня отправлюсь в монастырь Сянъюнь на Западных горах, чтобы помолиться о здравии Тайшан-хуанди и Пин-вана.
Услышав это, она поспешно встала с постели, оправила одежду и собрала волосы в узел.
— Будут ли сегодня на Западных горах другие сановники?
Он промолчал, но его взгляд, полный нежности, был прикован к её бледным пальцам, перебиравшим пряди волос.
И тут она всё поняла.
Кто бы ещё сюда приехал?
Он сказал, что едет молиться о здравии Тайшан-хуанди и Пин-вана, но уведомил ведомства всего за день до этого. Ночью он один покинул город и отправился в монастырь Сянъюнь, и всё это лишь потому, что она всего день назад вернулась в столицу. Узнав о её возвращении, он не вызвал её во дворец на аудиенцию, а за один день устроил всё так, чтобы под предлогом молитвы покинуть столицу, скрыв это от внешнего двора, и взял её с собой.
Снег на Западных горах был прекрасен, а чувства — глубоки. Его царскую преданность она не смела принять легкомысленно, но и отвергнуть не смела.
Несмотря на волнение, она сохраняла чувство меры и понимала, что он не мог пренебречь Тайшан-хуанди и Пин-ваном ради неё. Раз он говорил о молитве, значит, он искренне хотел помолиться за своих родителей.
Эта мысль тронула её до глубины души.
Она никогда не слышала, как он общался с родителями. Издавна говорили, что в императорской семье нет места чувствам. Под бременем власти и ответственности за империю семейные узы не могли сравниться с узами простых людей. На его плечи лёг труд всей их жизни, и долг правителя был превыше сыновней почтительности.
Восседая на высочайшем троне, он не мог провести с родителями и дня. Ему оставалось лишь таким образом молить Небеса об их здравии. Как же, должно быть, тяжело у него на сердце.
— Подойди, — тихо позвал он, протягивая ей руку.
Она очнулась от своих мыслей. Немного поколебавшись и встретив его уверенный взгляд, она медленно вложила свою руку в его ладонь, и он повёл её из покоев в монастырь.
По дороге он шёл медленно.
— Мой отец в молодости провёл много лет в походах, и старые раны до сих пор дают о себе знать. В последние годы он отошёл от дел, чтобы поберечь силы, но старые сановники при дворе решили, что он сделал это, чтобы дать мне возможность сосредоточить всю власть в своих руках. Моя мать-императрица тоже слаба здоровьем. После отречения они вдвоём удалились в Западную столицу — это было их давним желанием, и даже мои уговоры не помогли…
Она слышала в его голосе глубокую привязанность к родителям и трепетала оттого, что он делится с ней этим. Она крепче сжала его руку.
— Не беспокойтесь, Ваше Величество. В Западной столице с Тайшан-хуанди и Пин-ваном всё будет в порядке.
На солнце он повернул к ней лицо. Его взгляд стал ещё глубже. Уголки его губ дрогнули, и он кивнул.
— Да. Они всю жизнь ничего не боялись. И сейчас с ними ничего не случится.
В монастыре Сянъюнь всё уже было готово. Служители ждали только его.
Он не взял с собой сановников, чтобы избежать утомительных церемоний. На высоком алтаре под снегом лежали жертвенные животные, от которых веяло холодом. Далёкие горы, покрытые ослепительно белым снегом, сливались с сияющим синим небом в единую безупречную панораму.
Он отпустил её руку, шагнул вперёд, откинул полы своего церемониального одеяния и тяжело опустился на колени. Запрокинув голову, он прикрыл глаза.
— Начало года сего наступило после великого отречения Тайшан-хуанди. Я, государь, приняв престол от Тайшан-хуанди и Пин-вана, денно и нощно исполняю свой долг, страшась не оправдать их надежд. Правитель почитает Небо отцом, а Землю — матерью. Ныне я предстаю пред Небом и Землёй и смиренно молю о милости. Да пребудет империя Великая Пин нерушимой вовеки; да живёт народ Поднебесной в достатке и без забот; да будут Тайшан-хуанди и Пин-ван здоровы и невредимы…
Его голос доносился до неё — низкий, проникающий в самую землю, но полный силы, способной сотрясти небеса.
В горах стояла тишина, лишь далёкое эхо многократно отражалось от скал.
Она тоже, подобрав юбки, опустилась на колени и, положив руки на них, склонила голову.
Если у Небес есть душа, они услышат её безмолвную молитву.
…Да пребудет империя Великая Пин нерушимой вовеки; да живёт народ Поднебесной в достатке и без забот; да будут Тайшан-хуанди и Пин-ван здоровы и невредимы.
…Да смогу я, недостойная, вечно стоять рядом с государем и видеть, как мой император укрепляет страну, заботится о народе и приносит мир.
…Я не страшусь за свою репутацию — добродетельна я или коварна, верна или вероломна, я молю лишь об одном…
Мой государь, десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!
На второй день после её возвращения в столицу был издан официальный указ: Мэн Тинхуэй временно назначалась исполняющей обязанности составителя указов, соуправляющей Ведомства по делам столичных чиновников и главой Ведомства аттестаций, с дарованием золота и пурпура.
В отличие от прошлых раз, на этот раз никто при дворе не осмелился открыто критиковать особое распоряжение императора о возвышении Мэн Тинхуэй. Даже учёные из Академии Ханьлинь, всегда считавшие её позором академии, промолчали, узнав, что ей доверили составление внешних указов, входящее в обязанности Двух ведомств.
Все при дворе знали, что когда в Чаоане взбунтовалась гвардия, император среди ночи созвал высших сановников из Двух ведомств на совет. Он хотел направить в Чаоань посланника из числа этих чиновников для усмирения мятежников, но никто из министров не решился рекомендовать кого-либо. Вместо этого они переложили эту тяжелейшую задачу на Мэн Тинхуэй — молодую, недавно поступившую на службу женщину.
Теперь Мэн Тинхуэй вернулась с триумфом. И хотя её подозревали в подделке указа и жестокости, она, не будучи членом Двух ведомств, взяла на себя их бремя и отправилась на север. Разве было превышением полномочий даровать ей теперь должность, связанную с составлением внешних указов? Тем более что даже старая гвардия из Восточной фракции промолчала. Что уж говорить об остальных?
Оставалось лишь с завистью смотреть, как Мэн Тинхуэй одним шагом вошла в элиту. Во всём дворе не было женщины-чиновницы выше её по рангу, и никто не делал карьеру так стремительно. Все шептались, что от Двух ведомств до поста в центральном правительстве — рукой подать. Если она совершит ещё один подвиг, то в следующем году вполне может стать заместителем первого министра.
К тому же, теперь в её руках была аттестация и назначения чиновников…
Придворные не были глупцами. Те, кто разбирался в хитросплетениях бюрократии, прекрасно понимали, что это значит. Все помнили, как по её рекомендации Цао Цзин был повышен сразу на два ранга. Всё больше молодых чиновников начинали искать её расположения. Даже сановники из Западной фракции, ранее не общавшиеся с ней, стали присылать в её резиденцию визитные карточки и приглашать на все пиры.
Многолетнее противостояние Восточной и Западной фракций при дворе начало меняться. Всех молодых чиновников, сблизившихся с Мэн Тинхуэй, старая гвардия стала открыто называть «приспешниками фракции Мэн», намереваясь во что бы то ни стало обвинить её в создании клики и нелояльности.
В начале третьего месяца, когда двор должен был готовиться к первым при новом императоре провинциальным экзаменам на степень цзиньши, поданная Мэн Тинхуэй «Записка о системе отбора учёных на государственных экзаменах» произвела эффект разорвавшейся бомбы.
В записке говорилось, что, дабы исполнить волю Тайшан-хуанди, следует позволить женщинам-чиновницам служить в местных администрациях, а тем, кто проявит себя, доверять высокие посты. Кроме того, она просила императора отменить в следующем году отдельные экзамены для женщин и позволить всем женщинам, стремящимся к славе, в этом же году состязаться с мужчинами наравне!
Говорят, когда чиновникам из Секретариата было приказано рассмотреть это предложение, правый канцлер Сюй Тин тихо сказал заместителю канцлера Е Вэню: «Женщины в политике, стоит им занять видное положение, — это верный путь к великой смуте!»
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
