— А-Линь хочет окончательно порвать с Цуй Шаоцином, — выслушав Сяо Хуаяна, Шэнь Сихэ мгновенно поняла намерения Бу Шулинь.
Она должна вернуться в Шунань. Там слишком много людей нуждаются в ней. Ей необходимо стать ваном Шунани, чтобы стать опорой для тех, кто некогда следовал за родом Бу. Она не может бросить свою семью, и точно так же не желает, чтобы Цуй Цзиньбай ради неё отрекся от клана Цуй.
Некогда могущественные знатные семьи были полностью сокрушены императором. Сейчас клан Цуй стоит во главе аристократии, и в поколении Цуй Цзиньбая нет никого, кто мог бы сравниться с ним. Ради своего рода и процветания сословия он должен остаться в семье.
Это его неоспоримый долг, точно такой же, как и ответственность, от которой не может убежать Бу Шулинь.
Вместо того чтобы изводить друг друга тоской, лучше один раз решительно перерубить узел, чем терпеть долгую боль. Расстаться навсегда, чтобы каждый впредь обрел свое счастье.
— Ю-Ю, у каждого есть обстоятельства, перед которыми он бессилен, и моменты, когда он не властен над собой, но также у каждого есть право выбора, — Сяо Хуаян нежно пригладил волосы Шэнь Сихэ, рассыпавшиеся по её плечам. — Это дело лишь их двоих, пусть они сами и решают. Суждено ли им остаться лишь мимолетным видением или они смогут продолжить свою связь — всё зависит от их судьбы.
Как и говорила Шэнь Сихэ, каждый сделанный выбор нужно принимать со всем его горьким и сладким послевкусием.
Шэнь Сихэ слегка кивнула и спросила:
— Раз А-Линь вскоре должна вернуться в Шунань, как быть с её свадьбой с Сяо-нянцзы?..
— План остается в силе, — Сяо Хуаян уже всё тщательно обдумал. — О делах Шунань-вана пока не просочилось ни единого слуха, но Второй явно выжидает за углом. Стоит шуфэй начать действовать, как у Бися неизбежно возникнут подозрения. Брак — лучший способ их развеять.
— Об этом всё же стоит известить старшую принцессу, — напомнила Шэнь Сихэ.
Сяо Хуаян улыбнулся:
— Хорошо.
Шэнь Сихэ была из тех, кто чрезвычайно дорожит своими подчиненными и последователями. Она относилась так и к своим людям, и к тем, кто следовал за Сяо Хуаяном. Если она когда-нибудь встанет во главе страны, это станет истинным благословением для простого народа.
Слухи, распускаемые Бу Шулинь, задели и Сяо Чанминя. Он одно время подозревал, что Бу Шулинь лишь старается скрыть правду, делая её еще более явной 1, и чем больше он думал об этом, тем больше чуял неладное. В глубине души он с нетерпением ждал дня великой свадьбы, чтобы на глазах у всех разоблачить Бу Шулинь и доказать, что она — женщина.
Бу Шулинь не принимала близко к сердцу пересуды внешнего мира. Она делала всё это не для того, чтобы оправдаться, а лишь чтобы подготовить почву для окончательного разрыва с Цуй Цзиньбаем. Тот не приходил в себя три дня кряду, и Бу Шулинь каждый день проводила подле него по часу, разговаривая с ним.
Сегодня шел четвертый день.
— Чего ты боишься? Боишься моего гнева за твою неверность? Или того, что я брошу тебя из-за этого, и потому медлишь с пробуждением? — в голосе Бу Шулинь чувствовались бессилие и уныние. — Можешь не беспокоиться, я не стану придавать этому значения и не буду тебя винить…
Прошел еще час. Бу Шулинь поднялась, собираясь уходить. Ей нужно было готовиться к отъезду и тратить много времени на обучение двойника, присланного Шэнь Сихэ. Выкраивать целый час для Цуй Цзиньбая и так было непросто.
Она вернулась в свои заново прибранные покои и, не теряя времени, принялась за наставления двойнику. Следовало довести до совершенства каждую мелочь в поведении и привычках. Спустя время, за которое сгорает одна ароматическая палочка, прибежал Иншань:
— Шицзы, Цуй Шаоцин очнулся!
На сердце у Бу Шулинь полегчало. Она стремительно бросилась к дверям, но, уже занеся ногу над порогом, замерла. Поколебавшись мгновение, она отступила назад и, повернувшись к двойнику, велела:
— Иди ты.
— Я? — двойник опешил, не веря своим ушам.
— Да, ты, — кивнула Бу Шулинь. — Он наверняка захочет убедиться. Когда проверит, вернешься и подменишь меня.
Этот двойник прибыл из северо-западной армии, и привычка беспрекословно исполнять приказы была впитана им до мозга костей. Получив твердый ответ Бу Шулинь, он тотчас последовал за Иншанем.
Очнувшись, Цуй Цзиньбай выглядел отрешенным. Он лежал на постели, устремив в пустоту безжизненный взор. Когда слуга кормил его кашей, он послушно открывал рот, но на обращения не отвечал, оставаясь глухим ко всему. Так продолжалось до тех пор, пока за дверью не раздались голоса слуг, приветствовавших вошедшего: — Шицзы-е.
Цуй Цзиньбай резко повернул голову, впившись взглядом в пространство за ширмой. Он смотрел не мигая, как человек, ведомый Иншанем, переступает порог. Эта походка принадлежала только ей. Силуэт, медленно приближавшийся за полупрозрачной тканью, был виден неясно, но он в точности совпадал с тем образом, что был высечен в самом сердце Цуй Цзиньбая.
Фигура миновала край ширмы, и показалось то самое лицо, о котором он грезил и в мыслях, и наяву. Никаких отличий. Он не знал, обманывает ли сам себя, ведь в глубине души он всё еще чувствовал, что этот человек не должен быть тем, кем он его считал, но не находил ни единого повода для возражений.
Двойник остановился перед Цуй Цзиньбаем. Его взгляд был спокойным, лишенным прежнего легкомыслия, но в нем не было и того сияния, от которого сердце Цуй Цзиньбая когда-то начинало трепетать. Он не проронил ни слова.
Цуй Цзиньбай тоже пристально смотрел на него, не отводя глаз.
Один был непоколебим, словно скала, другой, казалось, хотел взглядом пронзить его насквозь.
Молчание затянулось, и в конце концов Цуй Цзиньбай не выдержал. Неведомо откуда взяв силы, он бросился вперед и, как и предвидела Бу Шулинь, вцепился в ворот его одеяния. Резким движением он рванул ткань в стороны, и взору снова открылась мужская грудь.
Двойник, словно только тогда придя в себя, с силой оттолкнул Цуй Цзиньбая. Ослабевший Цуй Цзиньбай повалился обратно на ложе. Двойник сделал полшага вперед, будто хотел проявить заботу, но затем, словно вспомнив о чем-то, бросил взгляд на застывшего в оцепенении Цуй Цзиньбая и стремительно вышел прочь.
Цуй Цзиньбай снова замер. Казалось, из него вынули душу, оставив лишь пустую оболочку. Потерянный и убитый горем, он опустился на скамью у кровати. Обеспокоенный слуга поспешил к нему, чтобы поддержать:
— Ланцзюнь…
— Выйди, — Цуй Цзиньбай отстранился и отдал приказ слабым, похожим на шепот голосом.
Слуга давно был при нем и знал, что в такие минуты Цуй Цзиньбаю нельзя перечить. К тому же весна была в самом разгаре, ярко светило солнце, и можно было не опасаться, что хозяин простудится, поэтому он молча повиновался и удалился.
У дверей он встретил Бу Шыцзы, которая уже успела переодеться. Бу Шулинь жестом велела Иншаню оставаться снаружи и одна вошла в комнату.
— Я же сказал тебе вы… — сдерживая гнев, начал было отчитывать Цуй Цзиньбай, но, обернувшись, увидел Бу Шулинь.
Она по-прежнему хранила молчание. В её глазах не было блеска, она смотрела на него спокойно и бесстрастно.
Постояв немного, Бу Шулинь сама подошла к нему. Она всё еще не проронила ни слова, но протянула руку, чтобы помочь ему подняться, и заботливо велела:
— Не простудись.
Почувствовав, что она хочет убрать руку, когда он уже сел, Цуй Цзиньбай крепко схватил её ладонь. Он упрямо смотрел на неё, не зная, что сказать.
Бу Шулинь похлопала его по руке, успокаивая, и присела рядом:
— Я не уйду. Я хочу поговорить с тобой.
В груди у Цуй Цзиньбая внезапно всё сжалось. Он инстинктивно захотел сбежать, не желая слышать то, что последует дальше:
— Мне нездоровится. Поговорим в другой день.
Бу Шулинь посмотрела на него и не стала настаивать:
— Хорошо. Когда тебе станет лучше, мы всё обсудим.
Снова воцарилось молчание. Бу Шулинь не ушла сразу — она помогла ему лечь и заботливо подоткнула край одеяла:
— Я посижу рядом, пока ты не уснешь.
***
- Стараться скрыть правду, лишь делая её более явной (欲盖弥彰, yù gài mí zhāng) — китайская идиома, означающая неумелую попытку замаскировать нечто, что в итоге становится еще более очевидным. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
