Звонкие шлепки один за другим разорвали томную атмосферу. Упругие ягодицы горели и ныли. Мяо Цзин, пылая от боли, унижения и злости, молотила руками и ногами, пытаясь вырваться, а лицо её залилось таким румянцем, что, казалось, вот-вот закапает.
— Чэн И! Чэн И!! А… больно же…
Под рукой ощущалось упругое, с приятной отдачей. Он мял, щипал, шлёпал, его ладонь не унималась, а в груди поднималась тёмная, острая волна жестокого удовольствия. Сквозь зубы летели ругательства.
— Помнишь, как я тебя в детстве лупил? Ты, мать твою, смеешь говорить мне такое — жить надоело? Думаешь, я не вижу, что ты меня на крючок вешаешь? Нарочно дразнишь старика, поиграть решила? Несколько лет пропадала и вот, созрела, вернулась отдохнуть, пофорсить? Все женские штучки на мне опробовать — это, небось, особый кайф, особая щекотка? А?
Мяо Цзин смотрела на него сквозь едва сдерживаемые слёзы и процедила сквозь зубы:
— А тебе разве не было кайфово? Пока меня не было, заставил Ту Ли надеть моё платье и затащил её в постель, а потом тайком выстирал его. Разве это не щекочет нервы?
— Ничего не было. Нажал на тормоз. — Это обвинение снова, как пощёчина в ответ. Он взревел, и последний шлепок вышел особенно жёстким. — Я, мать твою, держу слово. С тех пор как ты вернулась — когда я хоть раз не шёл тебе навстречу?!
Она распласталась на диване мягко и упрямо одновременно. Ягодицы жгло огнём. К боли примешивался стыд, нестерпимый и удушающий. Вишнёвые губы и изящные брови сложились в одну обиженную гримасу. В глазах стояли слёзы, ещё не пролитые, но уже готовые сорваться. Чэн И побледнел от злости до синевы. Голова и тело, казалось, существовали отдельно, пробитые насквозь незримыми дырами; холод и жар сталкивались внутри и бились друг о друга. Его трясло. Он судорожно перевернул пачку, дрожащими губами поймал фильтр, щёлкнул зажигалкой, вспыхнул огонёк. Несколько жадных затяжек подряд. Он откинулся назад, запрокинул голову, и только тогда что-то внутри немного отпустило.
Холодные, жёсткие глаза тонули в плотных клубах дыма. Мяо Цзин боком прислонилась к нему, лицо утопало в растрепавшихся прядях. Он неподвижно держал руку с сигаретой. На полпути докурив, расстегнул пряжку ремня, и распирающая, почти невыносимая тяжесть в паху чуть спала. Сигарету он перекусил в уголке рта и толкнул её небрежно:
— Старику неинтересно. Ты ведь сама хотела, вот и залезай, покажи, на что способна.
Мяо Цзин от толчка неловко приподнялась, чуть подняла голову, взгляд был потухший, без сил. Она просто поддалась его движению и, следуя ему, уткнулась головой ему в бедро. Изредка веки её чуть вздрагивали. Губы были сжаты. Она молча, отрешённо свернулась клубком.
Чэн И одну за другой выкурил две сигареты. Тяжёлый, сумрачный дым заволок гостиную. День был сплошным мучением, вечером ещё и выпил, двигаться было лень до тошноты. Он развалился на диване во весь рост, рука наткнулась на её холодное, хрупкое плечо. Маленький комок, свернувшийся рядом. Чэн И сдержал вздох, закрыл глаза, ничего не сказал и, превозмогая себя, потянул её к себе, втиснул в щель между своим телом и спинкой дивана. Грудь уперлась в её спину. Он машинально потянул плед с подлокотника, встряхнул, накрыл её и закрыл глаза.
Диван был не слишком широк. Два взрослых человека лёжа на боку едва помещались впритык, не оставляя просвета. Но тепло его тела постепенно согревало её кожу. Терпкий запах табака и вина обволакивал, окутывал, далёкий и одновременно такой знакомый. От него веяло покоем. И незаметно, сама не зная как, она закрыла глаза и уснула.
Ей приснился сон.
Тот знойный летний день. Комната, с плотно задёрнутыми шторами, в полумраке. Гудящий вентилятор гнал слабую прохладу, шевелил их лёгкие одежды. Они лежали в объятиях друг друга, щека к щеке, шептались почти беззвучно.
Эта поза — тесное переплетение спящих тел — не могла продержаться всю ночь. Где-то около двух или трёх часов оба зашевелились во сне, сквозь дрёму почувствовали рядом тепло другого. Сознание плыло на границе сна и яви, скользило, не цепляясь ни за что. Кто начал первым — неизвестно. Сначала — лёгкий поцелуй в ухо. Потом губы сместились на щёку. И наконец — нашли мягкие губы. Поцелуй затянулся — нежный, бесконечный, неторопливый.
Ещё не проснувшись до конца, они дышали вперемешку — горячо, медленно, опьянённо. Свежий, едва уловимо сладкий аромат мешался с лёгким привкусом табака. Тело отзывалось само — инстинктом, удовольствием, тихим трепетом. Все внутренние преграды растворились в блаженстве поцелуя. Это было время без имени — не прошлое и не настоящее, смутное пространство между ними, куда никто не хотел заглядывать. Широкая ладонь скользнула между гладких бёдер ненасытно, туда и обратно. Мельчайшие токи пробегали по переплетённым телам. Что-то поднялось и тихо нашло выход; горячее вошло в узкое, стиснутое. Тела чуть вздрогнули. Сжатые губы выпустили придавленный вздох. Нежный, томный глубокий поцелуй отвечал сильным, ритмичным движениям бёдер — сначала медленным, раскачивающимся, потом — стремительным, резким. В тёмной гостиной плыли двусмысленные звуки. Ткань небрежно стёрла следы с кожи. И снова — тишина.
Оба лежали с закрытыми глазами, тихо и ровно дыша, руки и ноги переплетены. Он зарылся лицом в её длинные волосы, жадно вбирая её запах. Она покоилась в изгибе его руки, отдыхала, пальцами рассеянно скользя по его гладким мышцам. Она заговорила тихо, как во сне.
— Пока меня не было все эти годы, что ты делал?
— Перебивался. Зарабатывал деньги.
— И ещё?
— Развлекался.
— Вспоминал меня?
— Иногда.
— Было что-нибудь… особенное?
— Нет.
— Почему Бо-цзай стал хромым? Что стало с тем ночным клубом? Куда ты потом делся…
— Зачем вспоминать такое. Теперь у меня всё законно. Перешёл на сторону добра.
Он крепче обнял её и снова провалился в глубокий сон. Мяо Цзин закрыла глаза, тихо и смирно свернулась рядом и под звук его ровного дыхания снова ушла в темноту сна.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
