Сказав это, Лю Чжэнлян достал телефон и перевёл ему деньги через личный код. Лю Чжэнлян подумал, что даже если он не отдаст оставшиеся пятьсот тысяч, то, возможно, эти тридцать тысяч лишат его решимости вести затяжную войну за свои права в Пекине. Лю Чжэнлян решил относиться к этой операции так, словно он муху проглотил, а в будущем просто найдёт другой выход. Может быть, те пятьсот тысяч были лишь уловкой для отвода глаз, а его настоящей целью было вернуть свои тридцать тысяч.
Лю Чжэнлян слишком хорошо думал о людях. На душе у него было муторно: это уже совсем не те жители Фушуня, которых знал его дед. То поколение пробиралось сквозь льды и снега, строило дома для новых переселенцев, снимало с себя ватные штаны, чтобы отдать их только что встреченному южанину, помогало приезжим возводить стены, рыть погреба и строить туалеты, а если не хватало кирпичей, люди тащили с завода сотни огнеупорных кирпичей, чтобы сложить печь для обжига. Теплота родного края, которую он чувствовал раньше, исчезла. Что же заставило всё это исчезнуть? Не бедность и не рыночная конкуренция, а дефицит возможностей. Ох, люди, если возможностей мало, человеку трудно увидеть свет и трудно подняться на ноги. Как бы он ни надрывался, всё остаётся по-прежнему: работай больше, работай меньше — итог один. Не видя впереди света, человек обязательно обретёт скверный, раздражающий всех нрав. Если бы был хоть какой-то путь, кто бы не захотел жить с достоинством?
На следующий день отец с сыном снова явились без приглашения и сели на те же места, что и вчера. Они молча ждали, когда Лю Чжэнлян придёт на работу. Снова долгие уговоры, и лишь с большим трудом их удалось спровадить. Уходя, Сяо Цзы сказал:
— Доктор Лю, у нас нет приличной работы, так что мы можем торчать здесь хоть каждый день, времени у нас предостаточно. Всего-то и нужно — четыре пампушки в день да два пакета солений. Посмотрим, хватит ли у вас терпения.
Лю Чжэнлян ответил:
— Если бы ты направил эту настойчивость на хорошую работу, то давно бы уже стал самым богатым человеком.
На третий день они явились как по расписанию.
На четвёртый день — явились нежданно-негаданно.
На пятый день — ждали до победного.
На шестой день история о том, как Сяо Цзы и Сянь Сунь устроили скандал в больнице Хэпин, попала в список самых обсуждаемых тем, и чжужэнь вызвал Лю Чжэнляна на разговор.
Ван Хао чжужэнь был самым знаменитым врачом в стране. Научная ценность статей, в которых он выступал первым автором в журнале «Ланцет», могла перевесить совокупную ценность всех работ по нейрохирургии, опубликованных врачами экономически развитых восточных провинций. В сорок с небольшим лет он уже получал надбавку Госсовета и был кумиром для таких людей, как Лю Чжэнлян. В обычное время он внушал трепет без всякого гнева, был скуп на улыбки, не давал интервью и терпеть не мог, когда врачи занимались посторонними делами. Врачей больницы Хэпин часто приглашали на телевидение для участия в программах или просили писать книги, и Ван Хао это крайне раздражало. Хотя в подчинённом ему отделении такие занятия не были под строгим запретом, судя по его отношению к тем, кто жаждал славы, подчинённые не смели высовываться, пока их профессиональные навыки не достигали должного уровня. Как он сам говорил: на какой горе стоишь, ту песню и пой; долг врача — лечить болезни, а если хочешь писать книги — увольняйся и становись профессиональным писателем.
Когда Лю Чжэнлян вошёл в его кабинет, тот всё так же держал чашку с чаем Тэгуаньинь, потягивал его и осторожно выплёвывал чаинку на ладонь. Лю Чжэнлян долго ждал, прежде чем чжужэнь неспешно произнёс:
— Я такой человек, который никогда не снисходит до разговоров о врачебной этике. Когда на каждом шагу твердят о милосердии врача, это выглядит лицемерно и наигранно. Почему врач должен при каждом удобном случае говорить о своей высокой морали? Это всё равно что редактор станет хвастаться, что не делает опечаток, или адвокат — что хорошо помнит статьи закона. Это то, что врач обязан делать, это базовое требование. Поэтому я никогда об этом не упоминаю — неинтересно. Если врач может создать себе репутацию только за счёт этики, значит, у него проблемы с техникой и он не тот человек, что годен для этого ремесла.
Лю Чжэнлян внимательно слушал его, опустив голову и глядя в пол. Впервые в жизни он почувствовал, что этот обычно крайне доброжелательный старый профессор собирается спокойными словами вынести ему окончательный приговор.
Ван Хао продолжил:
— Но врачебная этика — это фундамент. Хоть фундамент и не вывеска, он куда важнее вывески. Ты разрушил фундамент больницы. Я навёл справки — сделал это в первый же день, как те двое пришли в больницу. За проведение операций Летающий скальпель в других больницах кто-то, возможно, и закрывает глаза. Все будут говорить: учился медицине, работаешь в больнице Хэпин, начинал с доктора наук, больше двадцати лет грыз гранит науки — в другой отрасли ты бы уже был великим мастером, а в медицине ты всё ещё мальчик на побегушках. Зарплата невысокая, давление огромное — ну что такого, если мы возьмём немного денег за операцию в другой больнице? Если владельцы ресторанов могут доставлять еду, почему мы, врачи, не можем доставлять операции на дом? У меня такие порядки не пройдут.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
