Он опустил глаза, завязывая пояс халата, и оборвал ее:
— Разве ее участь сравнится с твоей ношей? Она рождена в правящем роду — к чему печалиться о столь малых невзгодах?
На сердце Ин Хуань легла свинцовая тяжесть: вспомнив слова Ин Лицинь в ту ночь перед самым отъездом, она невольно вздохнула… Так оно и было.
Мужчина обернулся, его взгляд был прям и непоколебим:
— Ты должна твердо помнить: она — императрица государства Еци, но не моя.
С первыми лучами зари в покое постепенно светлело; края лазурной нефритовой чаши на полу мерцали мягким блеском, а тонкие рельефные узоры на камне будили в душе щемящую боль.
От этих слов в мыслях ее разом прояснилось, но щеки тронул слабый румянец.
Сделав несколько шагов к ней, он слегка свел брови; лицо его омрачилось затаенной тревогой, и глухой голос прозвучал глубже:
— Вот только не знаю… каково будет тебе, когда настанет день твоей свадьбы.
Ин Хуань отвела взгляд, посмотрев на лазурную чашу на полу.
Клятва, преступившая законы ритуала, скреплена перед Небом и Землей.
Раз уж она выпила с ним это горькое вино, то впредь, что бы ни принес завтрашний день, в ее сердце останется лишь он один.
И даже пышное брачное торжество… никогда не сотрет неизгладимого следа, который он оставил в ее теле и душе этой ночью.
Она вскинула глаза: взгляд мужчины становился все темнее, губы плотно сжались — он ждал ее ответа.
Чуть склонив голову, она едва слышно выдохнула:
— Как могу я сбросить с плеч возложенное на меня бремя? Но прямо сейчас… ты — это ты, а я — это яя. О том, что свершилось этой ночью… Я ни о чем не жалею.
Уголки его губ мгновенно приподнялись; темные, цвета смолистой сосны брови расправились, в единый миг растопив привычный холод на лице. Подойдя ближе, он взял ее за руку, и в его голосе прозвучало искреннее ликование:
— Наконец-то с твоих губ сорвалось хоть одно такое слово!
Глядя на эту редчайшую, сияющую улыбку на его лице, Ин Хуань почувствовала, как от сердца отлегла тяжесть. Она невольно прижалась к нему теснее, слегка порозовев щеками.
Лишь несколько коротких слов, а радости его не было предела.
Она и помыслить не могла, что он способен улыбаться вот так: ледяная, непроницаемая броня пала без следа, словно снег на горных перевалах растаял под первыми лучами солнца, пропуская сквозь холод щедрое весеннее тепло, от которого замирал дух.
Оказалось, и он не был слепленным из железа и стужи чудовищем.
Оказалось, в его душе она действительно значила так много.
Не удержавшись, она протянула руку и кончиками пальцев коснулась лукавых складок у его губ, ласково погладив их.
Вот только…
Суждено ли ей еще когда-нибудь увидеть его улыбку?
Суждено ли вновь ощутить себя укрытой в этих несокрушимых объятиях?
Сможет ли она хоть раз вот так же, забыв обо всем на свете, прикоснуться к нему?
Он поднял ладонь, бережно коснулся кончиками пальцев уголка ее рта:
— Почему ты не улыбаешься?
Встретившись с его ласковым, пьянящим взглядом, она приподняла губы и тихо рассмеялась, хотя в уголках глаз блеснула влага.
На душе было зябко и сыро: даже улыбка мужчины, теплая, точно алое солнце, не могла развеять тяжелого предрассветного тумана в ее груди.
Будущему не было дела до их сиюминутных желаний и пылких клятв.
Это мгновение оставалось лишь кратким мигом: сколь бы страстно они ни чаяли вечности рука об руку, смилуются ли Небеса над их судьбой?
Широкие, крепкие, словно из кованого железа, руки вновь стиснули ее в кольце объятий. Лишь спустя немалое время он разжал руки, склонился и легко поцеловал ее в холодный кончик носа:
— Распоряжусь, чтобы тебе помогли одеться.
Заметив, что он направился к дверям покоев, она испуганно потянулась к его рукаву, но промахнулась и лишь вполголоса крикнула ему в спину:
— Как можно открывать двери?! Если кто-то узнает, что я здесь…
Его шаг был стремителен; сделав вид, будто не расслышал ее окрика, он подошел к дверям и толкнул тяжелую створку. Снаружи все еще кружились редкие снежинки, ступени крыльца белели свежим серебром, а ворвавшийся морозный порыв ветра всколыхнул густое тепло покоев.
На шорох из галереи тотчас выступили слуги и склонили головы перед порогом.
Он вполголоса отдал несколько коротких распоряжений. Дворцовые служанки молча поклонились и удалились; за все время ни одна из них не посмела поднять глаз или бросить взгляд внутрь покоев.
Ин Хуань стояла посреди зала с застывшим лицом, втайне негодуя на его непреодолимое властолюбие.
Вернувшись, он опустился на край мягкой кушетки, уперся ладонями в колени и весело посмотрел на нее:
— В этом покое оставлены лишь те служанки, которые не способны говорить и не обучены грамоте.
В бронзовой жаровне вновь занялось благовоние, согревая воздух и вытесняя занесенный ветром холод.
Губы ее чуть дрогнули; изогнув бровь, она бросила на него взгляд:
— Неудивительно, что ты действуешь столь дерзко.
Он похлопал ладонью по шелковому тюфяку рядом с собой:
— Подойди.
В голосе слышалась бездонная нежность, взгляд ласкал с такой неприкрытой заботой, что противиться не оставалось сил.
Нахмурив брови, Ин Хуань сделала несколько шагов. Ночью ее платье было разорвано в клочья, покинуть покои он не позволял, и оставалось лишь гадать, какие одежды он велел для нее приготовить.
Не доходя двух шагов до ложа, она не успела опомниться, как его длинная рука метнулась вперед, потянула ее на себя и заключила в объятия; его губы прижались к ее шее сзади, медленно и упоительно лаская горячую кожу.
Широкая ладонь тоже не знала покоя, скользя по ее телу и сжимая грудь.
Она прерывисто вздохнула, пытаясь перехватить его руку:
— Если слуги увидят…
Прикусив мочку ее уха, он беспечно уронил:
— И что с того, если увидят?
Она хотела возразить, но в дверях послышался легкий шорох. Четыре дворцовые девушки, неся позолоченные медные подносы, мерной вереницей вошли в зал. На подносах лежали тончайшие шелка, парча и узорное шитье, пронизанное золотыми нитями; в глазах рябило от переливов пурпурного, лазурного, киноварного, белого и глубокого черного шелка.
Мужчина не спеша выпустил ее из объятий, слегка шевельнул рукой, подавая знак служанкам, и шепнул ей на ухо:
— Оденься.
Две служанки расставили подносы с нарядами, две другие неслышно подошли ближе, бережно поддерживая ее за локти и выводя на середину зала.
Ее не увели во внутренние покои, не отгородили резной ширмой; прямо перед его взором, под его неотрывным, пристальным взглядом служанки Еци принялись облачать ее в государевы одежды.
Она отвела лицо, не смея поднять глаз, чувствуя, как его обжигающий взор скользит по телу, опаляя обнаженную кожу.
На его губах играла легкая улыбка. Скрестив длинные ноги и сцепив пальцы на коленях, он с нескрываемым наслаждением любовался ею.
На белоснежной коже алели следы его поцелуев; соски налились багряным соком от пылких ласк, а сокровенное лоно между бедер едва заметно припухло.
Все это было делом его рук.
И пусть на ее безупречном теле остались следы недавнего безумия — она была ослепительно прекрасна.
Царственный бутон еще не раскрылся для мира, но он ласкал ее лепестки и бередил сердце, заставив расцвести во всем блеске.
Взгляд его становился все горячее: он вбирал в память каждую черточку ее облика, желая навеки запечатлеть этот миг в глубине костей и крови.
Во всей Поднебесной не нашлось бы женщины, способной пробудить в нем такую яростную страсть; и не существовало на свете никого, кто был бы прекраснее ее в этот миг.
Если в этой жизни его сердцу суждено принадлежать одной-единственной — ему нужна лишь она.
Она повернулась спиной, обнаженное гладкое тело мягко сияло в рассветных лучах. Служанки бережно, одну за другой, надевали на нее царственные одежды — их движения были медленными, благоговейными, словно они страшились неосторожным касанием повредить драгоценный нефрит.
Золотые шпильки-тянь с резными гнездами цветов; шнуры и парадный пояс с взмывающими драконами.
Пурпурные облака и белые журавли вытканы на парчовой подкладке; алая шелковая юбка расшита пятью знаками высочайшего достоинства.
Нижнее белое шелковое платье, лазурный пояс, пурпурная перевязь, алые чулки и вышитые красные туфли на толстой подошве.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
