Прикосновение губ к кубку, смешавшееся вино — такое происходило между ними уже не впервые.
В следующее мгновение широкая ладонь перехватила ее подбородок и вскинула лицо вверх; пальцы мужчины слегка сжали уголки ее рта, принуждая разомкнуть губы, а затем он поднес вторую половину лазурной нефритовой чаши к ее губам.
Ин Хуань похолодела от ужаса. Не в силах вырваться из его железной хватки, она увидела бушующее в его зрачках пламя: не ослабляя нажима, он заставил ее до капли выпить вино из чаши согласия.
Слезы хлынули из ее глаз; она в отчаянии колотила кулаками по его груди, вслепую царапая багровый рубец на его плече, умоляя отпустить ее, но все было тщетно.
В груди все сжалось в тугой узел.
Боль стояла невыносимая.
Вино было терпким и обжигающим; от грубого принуждения она поперхнулась, едва не теряя сознание от удушья.
Не успев проглотить все, она закашлялась: темные капли потекли по углам губ, устремляясь вдоль подбородка к обнаженной шее.
Вино, смешавшись со слезами, скатилось на грудь и замерло на поверхности черного камня с девятью драконами.
Лишь тогда он разжал руку, не глядя отбросил нефритовую чашу в сторону, властно обхватил ее за талию и, склонив голову, принялся слизывать винные капли с ее груди. Его горячий язык медленно поднимался вверх, по шее и подбородку, пока не добрался до ее дрожащих губ.
Властно проникнув глубже, он смешал остатки горького хмеля на ее языке со своим, заставляя разделить эту горечь на двоих.
Слезы текли по ее щекам неудержимым потоком; пальцы обессилели от бесплодных ударов, и она перестала бороться. Лишившись последних сил, дрожа всем телом, она безвольно поникла в кольце его рук.
Она знала о его властном, непокорном нраве.
Но не представляла, что он способен быть настолько безжалостным.
Она знала, что он не трепещет перед Небом и Землей.
Но не ведала, что он посмеет так дерзко попрать все законы мироздания.
Сердце колотилось как безумное, ее била неукротимая дрожь; вокруг стояла глухая тишина, в воздухе витал лишь его дурманящий запах, а тело согревалось его несокрушимым теплом. Бесконечная пугающая ночь замерла на миг под сенью алых свечей и тяжелых пологов.
Мужчина оторвался от ее губ; его обжигающее дыхание опаляло ее щеку. Подняв руку, он бережно вытер пальцами винные следы с ее подбородка.
Горечь оказалась одной на двоих.
Вот только под силу ли ему вынести ту горечь, что терзала ее душу?
Его взгляд, горящий подобно обнаженному клинку, пронзал ее до самого дна:
— Эта чаша выпита до капли. Теперь, даже если ты захочешь отречься от всего, — я тебе не позволю.
Она содрогнулась; грудь судорожно вздымалась, но губы не могли произнести ни звука.
Лазурный свадебный кубок с тихим звоном прокатился по каменным плитам и замер у ее босых ног; его леденящий холод вывел ее из оцепенения.
Сбиваясь на судорожные вздохи, не в силах сдержать слез, она уткнулась лицом в его грудь и наконец зашлась в беззвучном плаче:
— Совершить такое святотатство… неужели ты даже не страшишься кары Небес?
Его стан оставался прямым и несокрушимым; резкие черты лица в полутьме казались высеченными из кремня. Широкая ладонь крепко прижала ее спину к себе, и хриплый голос отозвался эхом:
— Если Небеса обрушат кару — я приму ее один.
Она зарыдала навзрыд, не в силах справиться с душащей мукой.
Праздник страсти длиною в жизнь, горькое вино из лазурного кубка — залог клятвы двух сердец.
Без соблюдения ритуала, вопреки священным законам морали; ни единая душа в Поднебесной не узнает об этом таинстве, ни при одном дворе не прозвучит ни слова.
Но отныне и вовеки, где бы они ни находились, какие бы дали их ни разделяли, в их душах будет жить память лишь об одном человеке.
Пусть даже он наречет императрицу, а она сыграет свою свадьбу — разве смогут чужие люди возле трона сравниться с этой единственной ночью, с этим человеком, с этой любовью и этим вином?
Кровавые сечи, государственные распри, любовь и ненависть — все пало перед его неукротимой свирепостью и ее стойким сердцем.
Пусть даже на их плечах лежит царский долг — что с того?
Пусть их чувству не суждено получить признание смертных — что с того?
Пусть им нельзя остаться вместе и больше не доведется увидеться — что с того?!
Он все равно желал лишь ее одну; силой выжег свой след на ее сердце, заставив до конца дней своих помнить только его.
Не имея власти удержать ее возле себя, он отпускал ее властвовать над миром.
Но в эту ночь он должен был явить Небу, Земле и духам предков, что эта женщина принадлежит лишь ему, и ради нее он не дрогнет перед гневом Небес!
Его правая ладонь соскользнула вниз, крепко переплетаясь с ее пальцами. Не отрывая взгляда от ее заплаканных глаз, он негромко произнес:
— Тогда в Лянчэне я сказал тебе: настанет день, когда ты будешь со мной, не оглядываясь ни на кого и не страшась чужих глаз.
Она замерла, неотрывно глядя на него, не смея вымолвить слова.
Он поднял руку, бережно погладил ее спутанные пряди; резкая сталь во взгляде медленно сменилась непривычной мягкостью:
— Ты страшишься вовсе не кары Небес… Ты боишься людской молвы.
Ин Хуань вздрогнула, опустила ресницы и попыталась отнять пальцы.
Но он сжал ее ладонь еще крепче:
— Стань еще сильнее.
Ее сердце пропустило удар, и она невольно вскинула глаза на него.
Его взгляд был тверд, на лице читалась непреклонная решимость:
— Ты должна стать еще могущественнее. Твои воинские победы и государственная мудрость должны подчинить весь мир — так, чтобы никто из смертных не посмел раскрыть рта против тебя.
Она пристально посмотрела на него и лишь теперь постигла сокровенный смысл его слов.
Империя Еци держалась на его несокрушимой воле: железной хваткой полководца он внушал трепет чиновникам и простому люду; в его решениях никто не смел сомневаться, и даже если он попирал древние установления предков — никто не смел упрекнуть его.
Но ее положение было иным.
Больше десяти лет она вела дела царства, не прибегая к слепому насилию. Женщине на троне приходилось нелегко: ее опорой служили лишь преданные сановники, и ради сохранения согласия она вынуждена была уступать, подчиняясь увещеваниям цензоров и родовитых ученых, жертвуя собственными желаниями.
Ее скрытые тяготы были открыты ему до конца.
И пусть во всей Поднебесной не нашлось бы женщины, равной ей по величию духа, он все равно желал, чтобы она стала еще сильнее.
Еще сильнее.
Лишь тогда они смогут открыто предстать перед взорами мира, держась за руки.
Ее пальцы шевельнулись, крепче сжимая его ладонь. Тысячи слов теснились в груди, но ни одно не сорвалось с губ; она лишь молча, с глубоким чувством кивнула. Подняв глаза, она увидела, что холодная резкость в его взгляде окончательно растаяла, оставив лишь теплое, безмятежное сияние.
Внезапно из далеких дворцовых дворов донесся мерный, протяжный звон колокола.
Гулкий звук разорвал ночную тишину; край неба на востоке тронуло бледным предрассветным светом. Ночь миновала, близился рассвет — оставаться здесь дольше было нельзя.
Она слегка сжала его пальцы и негромко произнесла:
— Распорядись отправить вестника в посольское подворье за стенами дворца: пусть кортеж Тайшуй готовят к отъезду. Не позже рассвета мне необходимо покинуть этот дворец.
…Он нарекает императрицу; она не сможет заставить себя остаться свидетельницей этого торжества.
Он привлек ее к себе:
— Хорошо.
Она удивленно вскинула брови: столь скорое согласие застало ее врасплох.
Мужчина тихо усмехнулся:
— Я и сам не собирался здесь задерживаться.
Она перевела дыхание, не отрывая от него глаз:
— После завершения церемонии в тронном зале надлежит совершить обряд возвращения во внутренние покои. Если тебя не будет во дворце… как же молодая императрица?..
Он отстранился, подошел к брошенным одеждам, стал неторопливо одеваться и спокойно бросил через плечо:
— Неужели ты рассчитывала, что между мной и ею что-то будет? — Обернувшись, он насмешливо повел бровью: — С самого начала… Я даже не помышлял о том, чтобы встретиться с ней лицом к лицу.
Ин Хуань окончательно растерялась:
— Но она ведь совсем юное создание… как ты можешь вот так просто?..
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
