С дерева сорвался лепесток и мягко опустился ему на плечо.
Розовато-белый, хрупкий — в точности как её застенчивое лицо в редкие минуты нежности.
Он думал, что ему безразлично её вступление в брак; полагал, будто сумеет встретить эту весть с ледяным равнодушием — точно так же, как она когда-то собственноручно проводила к нему девушку правящего рода в супруги.
И лишь сейчас он осознал, что он — не она. Ему ни за что не сравниться с ней в безжалостной выдержке.
…Только теперь он понял, что на самом деле она сильнее его. Если мериться тем, кто способен быть более беспощадным к собственному сердцу, — он в этой борьбе безнадёжно проиграл.
В зале Сияющего Величия — Цзинхуань высоко горели красные брачные свечи, бросая праздничные отблески на стену с высеченными драконами.
Снаружи перед входом высоко покачивались шесть красных фонарей с золотой росписью. Ночное небо казалось чернее туши, а лунный свет струился мягко, словно вода.
Ночной ветер всколыхнул широкие рукава парадного брачного платья. Кроваво-алый цвет шёлка растворялся в этой зябкой, безлунной ночи, пропитываясь её стужей.
Створки дверей медленно отворились. Из покоев мелким шагом вышла дворцовая служанка в пурпурной кофте и алой юбке. Почтительно склонив голову, она негромко произнесла:
— Государыня просит супруга войти.
Стоявший возле Нин Мо распорядитель в жёлтом халате отступил на два шага, отвесил глубокий церемониальный поклон и лишь затем с почтением удалился.
Нин Мо едва заметно кивнул, поднялся по ступеням и неспешно перешагнул через высокий порог.
Каждый шаг давался ему с трудом. Он входил в этот зал бесчисленное множество раз, но сегодня, ступая по холодным плитам пола, он испытывал в груди неведомое, не поддающееся словам смятение.
Внутреннее убранство зала преобразилось: повсюду колыхались лёгкие полупрозрачные пологи, над дверными проёмами были развешаны полосы цветного шёлка, а мягкий, рассеянный свет озарял праздничные красные ткани, рассеивая привычную строгую прохладу этих покоев.
Перед входом во внутренние покои он помедлил. На миг прикрыв глаза, он сделал глубокий вдох, затем развёл руками свисающий шёлк полога и шагнул внутрь.
Служанки за его спиной помогли ему снять верхний парадный халат, однако его взгляд был неотрывно прикован к той, что сидела на брачном ложе под балдахином, и отвести его он не мог.
Лицо Ин Хуань оставалось спокойным, чистым и бледным. Она подняла глаза на вошедшего — во взгляде её не было и тени радости. Цвет её алого шёлкового одеяния был чуть темнее обычного — скорее охра, нежели чистый пурпур, и этот оттенок заметно разнился с его свадебным платьем.
Ворот платья был полуоткрыт; обнажившаяся белизна кожи отливала под светом свечей мягким фарфоровым сиянием. Яркие губы казались сочнее праздничных шелков; распущенные чёрные волосы водопадом ниспадали на плечи, скользили по груди и спускались к самой талии, мягкие и лоснящиеся.
Она сидела совершенно неподвижно. Привычное величие правительницы сейчас полностью угасло, и, хотя лицо её не выражало никаких чувств, в её хрупком облике таилось невыразимое, пьянящее очарование.
Нин Мо скользнул по ней взглядом, и в глазах его вспыхнул обжигающий огонь. Он видел её бесчисленное множество раз, но ещё никогда в жизни кровь не приливала к вискам с такой бешеной силой, сжигая остатки терпения.
Кого бы она ни хранила в сердце, этой ночью она принадлежит только ему, и ни один другой мужчина в Поднебесной не смеет увидеть её такой!
Служанка сзади тихо напомнила:
— Господин…
Он опомнился, тихо кашлянул, подошёл к ложу и опустился на край постели рядом с ней.
Тонкий аромат женского тела дурманил разум.
Жар в его глазах разгорался всё ярче. Он повернул лицо к ней, а пальцы, лежавшие на коленях, судорожно стиснули край халата.
Две служанки с улыбками на лицах подошли ближе. Одна поднесла серебряное блюдо, доверху наполненное заранее приготовленными золотыми монетами и разноцветными сушёными плодами, другая взяла со стола брачные чаши с вином; обе замерли в ожидании у края постели.
Служанка в пурпурном шёлке тихо произнесла: «Государыня», зачерпнула горсть плодов и уже занесла руку, чтобы осыпать ими красный полог постели.
Ин Хуань шевельнулась, резко вскинула голову и обратилась к обеим девушкам:
— Выйдите. Обе.
Рука служанки застыла на весу; не зная, бросать ли угощения или держать их в ладони, она лишь спустя мгновение робко спросила:
— Государыня, но обряд соединения прядей и чаша брачного вина ещё не…
Взгляд Ин Хуань стал твёрже скалы:
— Выйдите.
Увидев этот взгляд, служанки поспешно опустили глаза, вернули золотые монеты и плоды на серебряное блюдо, оставили поднос и чаши на столике и торопливо покинули покои, бесшумно прикрыв за собой двери.
Ин Хуань попыталась подняться, но сидевший рядом мужчина властно перехватил её руку, крепко сжав в ладони.
Обернувшись, она встретила его взгляд. Глаза Нин Мо казались двумя застывшими ледяными омутами — бездонными и непроглядно-чёрными.
Пальцы его шевельнулись, переплетаясь с её пальцами и замыкаясь в нерушимый замок. Он негромко спросил:
— Что всё это значит, государыня?
В её взгляде блеснуло смятение. Подняв свободную руку, она слегка оттолкнула его в плечо, выдавила лёгкую усмешку и тихо произнесла:
— Я устала и не желаю исполнять пустые обряды. — С этими словами она опустила ресницы, и рука её бессильно соскользнула вниз.
Его одежды сохранили прохладу ночного воздуха и едва уловимый горьковатый аромат ранних весенних цветов глицинии; этот холод коснулся кончиков её пальцев, и она не посмела прикоснуться к нему снова.
Нин Мо потянул её к себе, заглядывая прямо в глаза тяжёлым, давящим взглядом.
Она отвела глаза в сторону, скользнув взглядом по стоявшему на столике золочёной чаше. Сердце оборвалось, пальцы заледенели.
Разделить чашу единения душ в присутствии неба и земли — разве можно назвать это пустым обрядом?
Вот только эту чашу она не могла испить во второй раз.
В ту снежную ночь на пороге рассвета тот властный человек заставил её осушить свадебную чашу до капли, принудив навеки запечатлеть в сердце лишь его одного.
Пусть то было вопреки вековым устоям и долгу, но то было веление сердца и нерушимая клятва правителей.
…Как же она могла совершить этот священный обряд с кем-то другим?
Нин Мо долго смотрел на неё. Напряжение во взгляде вдруг спало; пальцы его чуть разжались, он бережно потёр её озябшие пальцы и прижал её руку к своей груди:
— Руки совсем ледяные… Замёрзла?
Тепло его тела сквозь тонкий шёлк постепенно передавалось её ладони. Голос его звучал мягко и нежно, каждое движение было исполнено бесконечной заботы, и эта ласка в мгновение ока повергла её в ещё большее смятение.
Если бы он оставался суровым, холодным и неприступным, ей не пришлось бы сгорать от столь невыносимого чувства вины.
В груди Ин Хуань всё сжалось от боли. Она попыталась отдёрнуть руку, но в следующее же мгновение он увлёк её ладонь под распахнутый ворот своего халата, крепко прижав к обнажённой коже своей груди.
Нин Мо придвинулся вплотную. Другой рукой он обнял её за талию со спины, наклонился и, прильнув к её губам, накрыл их долгим, неторопливым поцелуем.
Дыхание его было лёгким, словно весенний ветер, глаза казались тёмными каплями туши. Он не закрывал глаз, взгляд его был полон нежности; чуть сжав пальцы на её талии, он крепче прижал её к себе.
Сердце её противилось, но тело под этим пьянящим взглядом постепенно утрачивало былую твёрдость… Слишком хорошо она знала дыхание и тепло этого тела.
Он целовал её глубоко и бережно, с невероятной тонкостью и трепетом, словно вкушал редчайшую драгоценность мира, боясь сделать неверное движение. Горячая ладонь ласкала её талию. Он оторвался от её губ, склонился к самому уху и тихо прошептал:
— Если устала, давай ляжем отдыхать пораньше.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
