Хэ Си сжал кулаки так, что затрещали кости. Ревность затопила его сознание, сдавливая горло, но он не мог выдавить ни единого слова.
Какие чувства питал полководец к своей государыне, он видел собственными глазами! Ради неё Ди Фэн готов был без колебаний шагнуть на плаху. Разве нужно было объяснять это словами?!
Ин Хуань между тем нахмурила тонкие брови:
— Что до похода на Южное Ху… среди полководцев Тайшуя, кроме Ди Фэна, нет ни единого человека, на которого я могла бы опереться без опаски. Если мы хотим довести это дело до конца, армию должен вести только он.
Хэ Си сверлил её тяжёлым, потемневшим от гнева взглядом, ожидая, что она скажет дальше.
Ин Хуань закусила губу, долго раздумывала и наконец медленно подняла глаза:
— У меня есть замысел. Только не знаю, согласишься ли ты на это.
Он процедил сквозь зубы:
— Говори.
Ин Хуань отвела взгляд в сторону:
— Завтра на рассвете, вернувшись в свой стан, задержись на полдня. С восходом солнца я покину город Лянчэн, а ты во главе конницы сымитируешь внезапное нападение на мой царский выезд. Ди Фэн во главе отборных полков Фэншэн встанет на защиту колесницы и примет бой. Едва клинки скрестятся, ты подашь знак к отступлению и уведёшь конницу прочь; я же заранее строго прикажу ему не пускаться в погоню. Ди Фэн совершит подвиг, заслонив государыню собственной грудью, и эта заслуга покроет восемь десятых его прежней вины перед двором. Тогда я смогу сослать его на рубежи Тайшуя и Южного Ху для «охраны границ». Так мы усмирим крики столичных законников, заставим замолчать ядовитые доклады цензоров, а главное — командование грядущей войной против Южного Ху окажется целиком в его руках.
Брови Хэ Си сошлись; впившись в неё взглядом, он процедил:
— Ради него ты, похоже, готова пойти на всё.
Лишь в этот миг Ин Хуань уловила в его голосе неприкрытую горечь ревности. Растерявшись на мгновение, она почувствовала, как к сердцу подкатила странная теплая волна, а лицо слегка обдало краской. Вступать с ним в пустые споры не хотелось:
— Ты скажи лишь одно: согласен или нет?
Однако эта перемена на её лице показалась Хэ Си девическим смущением от того, что её сокровенные мысли разгадали.
В огонь его гнева словно подбросили смолистых дров. Едва сдерживая клокочущую ярость, он холодно бросил:
— Я никогда не делаю того, что не сулит мне выгоды. Ты знаешь это лучше всех.
Ин Хуань посмотрела на него:
— Если ты поможешь мне вызволить Ди Фэна из этой беды, я отблагодарю тебя.
Грудь Хэ Си словно придавило многопудовым валуном. Ради неё он вторгся с войском в Тайшуй; ради неё получил тяжелейшую рану; ради неё готов был поступиться землями; ради неё открыл всю душу… И от неё он не дождался ни единого слова благодарности!
Но ради какого-то Ди Фэна столь гордая государыня готова склониться и обещать ему благодарность!
Лицо его потемнело от бешенства:
— И как же ты собираешься благодарить?
Она прикусила губу:
— А какой благодарности ты требуешь?
Хэ Си рывком сковал её талию. Его рука скользнула вниз, властно сминая и отводя тонкие ткани, и он отчеканил одно короткое, беспощадное слово:
— Тебя.
Ин Хуань вздрогнула, вскинув руки, чтобы оттолкнуть его, но стоило ей открыть рот, как он склонился и яростно закрыл её губы поцелуем.
Его пальцы безжалостно разорвали шелк её нижних одежд; голос прозвучал глухо и леденяще:
— Только тебя.
Он был подобен бушующему пламени, подобен обнажённому клинку — нестерпимо обжигающий, смертельно острый.
Бежать было некуда, укрыться негде. Губы раскрывались для крика, но не могли издать ни звука; руки пытались сопротивляться, но бессильно опускались под его напором.
В ту ночь в Чжучжоу она дерзко коснулась его губ и запалила пожар, который теперь невозможно было ни унять, ни залить водой. Неукротимое пламя сметало горные хребты и реки, выжигало тысячи ли бескрайних равнин — и вот докатилось сюда, обращая эту ночь в тлеющее пепелище.
Его руки были тверды, как кованое железо. Всюду, где касались его пальцы, сопротивление рушилось; под его весом и хваткой она сдавала рубеж за рубежом, лишенная сил для защиты.
Шёлковая юбка соскользнула прочь, нижние одежды пали на пол; золотое шитьё смешалось с тёмно-лиловыми поясами, высокие сапоги с глухим стуком слетели к подножию постели. Свет свечей плясал на пологе, ночной ветер бился в оконные переплёты, смывая последние преграды между ними.
Хрипло дыша, он замер на мгновение и обратил на неё горящий взор, в котором хищным блеском светился огонь дикого зверя.
В этой схватке не было места ни любви, ни похоти, ни нежности, ни вражде — лишь слепая, первобытная жажда обладания и покорения.
Он умел лишь вести войну, умел лишь отнимать силой. В груди его вскипал едкий туман ревности и бушевало пламя, он не знал иного способа выжечь своё имя в самом сердце этой женщины, чтобы она больше никогда не смела бежать от него.
Бескрайние рубежи двух великих царств и тысячи ли военных дорог в этот час померкли перед той, что лежала под ним, перед этой бездной сине-чёрных глаз.
Водяные часы в покоях размеренно и зловеще отсчитывали капли.
Ночь за стенами покоев стояла глухая, студёная и суровая.
Его сердце неслось вперед, подобно спущенной стреле — ждать дольше не было сил.
Ни ласки, ни томной истомы, ни трепетных прикосновений.
Лишь захват. Лишь беспощадная битва.
Резко раздвинув её бедра, не обращая внимания на мелькнувший в её глазах ужас, он с силой вошёл в неё.
Тонкие брови Ин Хуань сошлись на переносице; жемчужные зубы прокусили алую губу до крови, а ногти глубоко впились в его предплечья.
Боль была такой, словно плоть насквозь пронзило копьём, рассекло боевым клинком.
Раздирающая, невыносимая мука.
Всё её тело мгновенно покрылось слоем ледяного пота.
Он входил жестко и неотвратимо, и каждое его движение приносило ей новую рану.
Она казалась разбитым серебряным щитом, где каждый удар отзывался новой трещиной.
Ей было больно, но и ему эта теснота причиняла почти нестерпимую боль.
Только боль. Ничего, кроме всепоглощающей боли.
Он желал, чтобы ей было больно до самого дна, до мозга костей, чтобы эту муку она не смогла забыть до последнего вздоха.
И чтобы до самой смерти не смогла забыть его.
Он был беспощаден, его рука не дрогнула; он отбросил мысли о последствиях — ему было всё равно.
Сознание словно провалилось в густой чёрный омут.
Оставалось лишь одно: сгинуть в этой пучине без следа.
За стенами покоев неторопливо проплыл свет дворцового фонаря ночной стражи.
Блик скользнул сквозь оконную раму и озарил ложе.
Эта внезапная вспышка, словно полуденное солнце, на миг прорезавшее мрак ледяной ночи, разом вернула рассудок им обоим.
Хэ Си держал её за тонкую талию, замерев без движения. Он смотрел в её лицо, не отрывая глаз, пока капли холодного пота сбегали по его виску и падали на её кожу.
Ин Хуань судорожно сжимала пальцами его мускулистую руку. Шелковое одеяло промокло от её пота; ноги и тело мелко подрагивали. Он остановился, но боль не утихала: он застыл глубоко внутри неё, раскалённый и твердый как сталь, и её лоно едва могло вместить его.
Боль была такой острой, что ей хотелось убить его на месте!
Она сжимала его так сильно, словно готова была переломить пополам; лишь стиснув зубы до скрежета, он удерживал себя от безумного порыва двигаться дальше.
У изголовья ложа с красной свечи медленно капал воск, застывая кровавыми слезами на бронзовой подставке.
Хэ Си опустил голову ниже, глядя ей прямо в зрачки, и хрипло выдохнул:
— Сколько мужчин прикасалось к тебе до меня?
Ин Хуань встретила его тёмный, обжигающий и леденящий одновременно взгляд. Губы её дрожали, но она процедила сквозь зубы три слова, бивших без промаха в самое сердце:
— Не счесть числа.
Уголок его глаза нервно дёрнулся:
— Вот как?
Его рука сместилась ниже; едва он слегка шевельнулся, как она закусила губу и отвернулась, заливаясь горячим румянцем.
Он перехватил её изящную щиколотку, поднял и уложил её ногу себе на поясницу, заставляя обвить свой стан, после чего насмешливо уронил:
— «Не счесть числа»… а тебя даже этому приходится учить.
Ин Хуань вздрогнула. В груди мгновенно взметнулось яростное пламя; гордо вскинув подбородок, она обвила руками его шею.
Хэ Си замер, удивлённо приподняв бровь, почувствовав, как её вторая нога также оплела его поясницу, и сердце его обожгло жаром.
Но едва он собрался сделать движение, как она крепко перехватила его за плечи, одним гибким, яростным рывком подалась вверх, села на него верхом и опрокинула навзничь, подминая под себя!
Боль.
Нечеловеческая боль.
От этого резкого движения он вошёл в неё до самого предела. Мучительная, раздирающая судорога накрыла обоих сокрушительной волной.
Он стиснул зубы, с её губ сорвался сдавленный стон: если терпеть эту муку, то терпеть вместе — и кто сказал, что ему суждено страдать меньше?!
Его яростный напор и попытка силой подчинить её не шли ни в какое сравнение с сокрушительной дерзостью этого ответного удара.
Лицо Ин Хуань побелело от боли, но искусанные алые губы пылали кровью, полные царственного, ослепительного величия. Сделав короткий прерывистый вдох, она протянула руку, властно сомкнула пальцы на его горле и медленно склонилась к нему.
Шёлковый халат сполз с одного плеча, и её обнажённая грудь прижалась к его раскалённому торсу.
Из глаз Хэ Си брызнули искры; кадык дёрнулся под её пальцами, но вымолвить слово он не мог.
Во влажных сине-чёрных глазах Ин Хуань плескались слёзы и ярость. Вонзив в него долгий, немигающий взгляд, она вдруг слегка изогнула губы в победной усмешке и раздельно произнесла:
— На землях государства Тайшуй, в загородном дворце города Лянчэн… это покои Моего зала Цзинъян. И это ложе — Моё ложе.
Он слегка прищурился, не понимая, к чему ведёт её речь.
Она замолчала на мгновение, перевела прерывистый дух, и пальцы на его горле сжались ещё сильнее:
— Этой ночью… не ты овладел мной, а Государыня изволила возлечь с тобой1.
Это она снизошла до него.
- Государыня изволила возлечь с тобой… (朕临幸了你 / zhèn línxìng le nǐ) — здесь автор использует слово «линьсин» (临幸) — официальный дворцовый термин, означающий монаршую милость, когда государь «соизволил осчастливить соитием / одарить ложем» свою наложницу. Перевернув роли, Ин Хуань низвела грозного императора Еци до статуса бесправного наложника в своём собственном загородном дворце.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
