Карие зрачки Хэ Си резко сузились, кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки.
Эти слова грянули оглушительнее весеннего грома!
Женщина над ним пленительно, дерзко улыбалась, а в глазах плескалась неприкрытая, злая насмешка. Её ладонь медленно соскользнула с его горла, кончики пальцев насмешливо очертили его ключицы… Затем улыбка на её губах растаяла без следа. Выпрямившись во весь рост, она ледяным тоном вбила последний гвоздь:
— И государь царства Еци… оказался вовсе не так хорош.
Его рассудок и сердце сотряс сокрушительный удар, на миг он попросту оцепенел, не зная, как ответить на подобное.
Ин Хуань смотрела на него сверху вниз взглядом, стынущим с каждым мгновением, и стала медленно отстраняться.
Она высвобождала своё тело, и каждый миг отзывался нестерпимой болью.
Хэ Си лежал неподвижно, оцепенев, позволяя ей уйти; всё бушевавшее в нём пламя в единый миг вымерзло без остатка.
Десять лет он в битвах прирастал землями, железной рукой правил огромной страной, ни одна женщина в Поднебесной не смела отвергнуть его волю — как же вышло, что этой ночью он позволил так втоптать себя в грязь?!
Он ворвался в неё, он заставил её страдать, он желал связать её болью, чтобы она вовек не смогла вырвать его из памяти… Но брошенная вскользь, надменная фраза низвергла его в ледяную пропасть без дна.
За всю свою жизнь он не знал более горького позора!
Он и помыслить не мог, что соитие способно обернуться столь беспощадной резнёй!
Какая уж тут нега и страсть между мужчиной и женщиной — перед ним развернулась бескровная, ожесточённая битва двух могущественных владык!
И в этой битве… кто вышел победителем, а кто поверженным? Кто в итоге взял верх над другим?
Спустив ноги на пол, Ин Хуань подобрала с пола обрывки одежд и, даже не пытаясь набросить их на плечи, босиком зашагала к выходу из зала.
Хэ Си резко сел на ложе, глядя ей в спину. Губы его шевельнулись, но слова застряли в горле.
Она толкнула створку дверей и шагнула за порог ни разу не обернувшись и не удостоив его даже взглядом.
Брови Хэ Си сошлись на переносице; пальцы судорожно сгребли шёлковое одеяло под собой, сминая ткань в кулаке.
Холодная, скользкая, липкая влага.
Опустив глаза, он увидел яркие пятна алой крови.
Снаружи в распахнутые двери ворвался ночной ветер, обдав его разгорячённое тело колючим холодом.
Он сдёрнул верхнее платье, небрежно набросил на плечи, торопливо сунул босые ноги в высокие сапоги; огонь в его глазах, казалось, был готов прожечь дубовые створки насквозь.
Схватив со столика чистое тёмное одеяние, он сделал два шага к выходу и вдруг обо что-то споткнулся.
Опустив взгляд, он увидел на полу две брошенные туфельки с тупыми носками — яркий алый шёлк, отливающий тонкой золотой тесьмой.
Она ушла совершенно босой.
Не успев даже осмыслить свой порыв, он повиновался безотчётному чувству: нагнулся, поднял туфли, сложил их подошва к подошве, сжал в широкой ладони и быстрым шагом вышел в ночь.
Небо над головой подёрнулось синевой; звёзд не было видно, лишь половина бледного диска луны висела среди рваных чёрных туч, скрадывая очертания двора.
Свежий ночной ветер ударил в лицо, чуть остудив клокотавшую в груди ярость и прояснив мысли.
Застыв у порога зала, Хэ Си прикрыл веки, глубоко вдохнул и спросил самого себя: что он делает сейчас?
В ответ была лишь гулкая пустота.
Эта женщина… о Небеса, эта женщина!
Она довела его до безумного жара, она взметнула в нём неистовый гнев, она же втоптала его гордость в грязь и ушла, даже не оглянувшись.
Его душила неодолимая ярость, но стоило вспомнить её силуэт — с сорванными, растерзанными одеждами, уходящий в темноту — как в сердце поднялось странное, щемящее чувство.
Щемящее, пустое и тревожное до боли.
Ни к одной женщине в мире он ещё не испытывал ничего подобного.
Хэ Си открыл глаза. Высоко подвешенный у карниза фонарь ронял мягкий свет, отбрасывая его длинную, изломанную тень на ступени.
Вокруг зала Цзинъян не было видно ни дворцовой стражи, ни слуг; не доносилось ни звука человеческого голоса.
В этой тишине ночь казалась ещё более промозглой и сиротливой.
Спустившись с крыльца, он сделал несколько шагов вперёд, и пустота в душе отозвалась ещё острее.
С порывом ветра до него долетел тонкий, едва уловимый аромат цветов лагерстремии — запах цветов ланьхэ, мягко коснувшийся памяти, растревожив то, что, казалось, давно было забыто.
Та ночь под сенью цветущей кроны… та ночь и она…
Хэ Си повернул голову. Взгляд его скользнул вдоль галереи, огибавшей зал Цзинъян: в самом конце виднелся сад, где среди трав высились пышные, раскидистые деревья, шумящие густой листвой на ветру.
Ветки мерно покачивались, шелестя в ночи.
Она стояла под деревом, повернувшись к нему спиной.
Алый шёлковый халат висел на ней лохмотьями; лёгкая ткань вздымалась от ветра, обнажая её бёдра, колени и босые стопы.
Её ноги… её босые ступни…
Тонкие стебли молодой травы касались белой, нежной кожи; сочная зелень и чистый пурпур резко контрастировали друг с другом, притягивая взор в сумраке ночи.
Разглядев её, Хэ Си почувствовал, как дёрнулось веко; дыхание перехватило, и он широкими шагами устремился к ней.
Ноги словно налились свинцом, он хотел бежать быстрее, но не мог.
В груди клокотало глухое, непонятное ему самому беспокойство.
Кого он истерзал этой ночью — её… или самого себя?
Он взбежал на деревянный настил галереи; тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине, полы его одежд метались от ветра. Он знал, что и сам сейчас выглядит не лучше: растрёпанный, полуодетый, с распахнутым воротом.
Услышав шаги, она вздрогнула и повела плечом, собираясь обернуться.
Сделав два стремительных шага, он оказался вплотную за её спиной, взмахнул принесённым просторным тёмным одеянием и накинул ей на плечи, укутывая с головой.
Его правая рука обвила её стан сзади, а подбородок мягко опустился на её макушку.
Левая ладонь разжалась — расшитые золотом туфельки упали в мягкую траву, одна поверх другой.
И он крепко, изо всех сил прижал её к своей груди.
Ин Хуань не шелохнулась, не проронила ни слова, лишь всё её тело застыло, напрягшись как тетива.
Хэ Си тоже молчал. Он просто держал её в кольце рук, пока сорвавшийся с ветки лист не задел его волосы и не опустился ей на плечо.
Запах цветов вокруг становился всё слаще и гуще.
Женщина в его объятиях была упряма до крайности; её молчание ранило не хуже стального клинка, медленно срезая с него кожу до крови.
В его душе переплелись тысячи узлов — он попросту не знал, с чего начать разговор.
Её тело было таким хрупким и тонким: узкие плечи, тончайший стан — обхватив её руками, он чувствовал, сколько ещё оставалось пустого места.
«На вершине холодно и одиноко»… Он сам, восседая на престоле Еци, день ото дня изнывал от непосильной тяжести власти — каково же приходилось ей?
Она была тоньше и изящнее других женщин: хрупкие запястья, точёный подбородок, тонкие косточки ключиц.
Вспомнив, о чём говорил ему Ди Фэн в шатре той ночью, Хэ Си почувствовал, как сердце сжало тугой болью. Сжав объятия ещё крепче, он тихо выдохнул:
— Тебе холодно?
Она промолчала, лишь едва заметно качнула головой. Пряди её волос скользнули по его щеке, щекоча кожу.
В горле у него пересохло:
— Ди Фэн сказал… перед этим ты тяжело болела. Три месяца не могла подняться с постели.
Находясь в Еци, он слышал слухи о её болезни, но и подумать не мог, что недуг был настолько страшен, и уж тем более не знал, что она дошла до того, что кашляла кровью.
Её тело мелко задрожало; она попыталась высвободиться, но он лишь крепче прижал её к себе, не позволяя шевельнуться.
Голос его стал ещё глуше; склонившись к самому её уху, он медленно выдохнул:
— Это… из-за меня?
Сердце Ин Хуань пропустило удар; всё, что копилось в душе за эти долгие дни, внезапно хлынуло через край, защемив в груди и обжигая веки.
Сколько ночей она провела за столом, задыхаясь от мучительного кашля, думая о том, кто находился за тысячи ли от неё, не в силах ни возненавидеть его до конца, ни вычеркнуть из памяти! Когда капли крови падали на свитки докладов, она лишь обмакивала в них кисть вместо киновари, нанося резолюции…
Стопки прошений от старых сановников с требованиями заключить брак росли день ото дня, тяжким камнем давя на сердце и лишая покоя.
Внешние враги, внутренние смуты, душевное истощение, а когда его войско подошло к рубежам, это ранило больнее вражеского клинка.
И вот теперь, зажатая в его объятиях, слушая его низкий голос, лишенный прежней свирепости, она больше не могла сдерживаться. Боль в теле смешалась с душевной мукой — и всё это было его виной. Слезы покатились по щекам и горячими каплями упали на тыльную сторону его ладони.
Взгляд Хэ Си померк; её слёзы обожгли его кожу больнее раскалённого железа.
Загоняя её в угол — не загонял ли он самого себя?
Они непрестанно строили козни, просчитывали каждый шаг, ранили друг друга, и кто из них двоих пострадал сильнее, кто изведал больше боли, уже невозможно было разобрать.
Кто из них посмел бы осквернить заветы предков? Кто мог отказаться от власти? Кто был способен выпустить из рук царство?
Вдали друг от друга — невыносимая мука; но и сойдясь лицом к лицу — та же мука.
Чего ещё они ждали? На что вообще могли надеяться?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
