Гао Шижань увидел, что Цзы Юй не может отразить ни одного удара и вдобавок ранена, и подозрения в его сердце окончательно рассеялись. Столкнувшись с резкими расспросами жены, он почувствовал укол совести, но не мог объяснить ей, что по просьбе Лу Чжэньлана подозревал в стоящей перед ними девушке шпионку. Ему оставалось лишь бессвязно бормотать, пытаясь уйти от ответа. Ма Шаохуа, видя, что слова мужа лишены смысла, гневно выкрикнула:
— Отойди прочь! Ты ведешь себя совершенно необъяснимо.
Гао Шижань ткнулся носом в пыль, а Ма Шаохуа, не сбавляя гнева, уставилась на него, прогоняя прочь, так что ему пришлось на время удалиться. Цзы Юй стояла позади них. Видя, как Ма Шаохуа защищает её и, не вступая в споры, выпроваживает Гао Шижаня, она едва сдерживала слезы, но в уголках её губ невольно промелькнула легкая улыбка. Цзы Юй полагала, что, раз она стоит к ним спиной, этого никто не заметит. Она и не знала, что каждое её движение от начала до конца видела находившаяся рядом бабушка Цзян.
Бабушка Цзян, не проронив ни слова, продолжала трапезу. Она наотрез отказывалась есть то, что приносила Цзы Юй, и не желала вступать с ней в беседу. Сколько бы девушка ни пыталась угодить ей, ухаживая за ней, бабушка Цзян лишь притворялась глухонемой. Цзы Юй видела, что уродливая старуха игнорирует её, и, поскольку ей ничего не было от неё нужно, а Гао Шижань уже ушел, она с еще большим рвением принялась обхаживать Ма Шаохуа. Бабушка Цзян, видя, как Ма Шаохуа весело беседует с Цзы Юй, просто прищурилась и сделала вид, что спит под деревом. Как раз в это время Тань Чжицюэ закончил обедать и вышел из шатра с едой, намереваясь вернуться в управу. В сердце бабушки Цзян что-то шевельнулось. Она лениво потянулась и, не издав ни звука, подхватила свой посох и направилась следом.
Причина, по которой Тань Чжицюэ покинул остальных учеников школы Жу и в одиночестве спешил в управу, заключалась в том, что Дуаньму Цзиндэ настаивал, что даже во время войны нельзя прерывать обучение. В этот полдень как раз наступил его черед читать лекцию об Учении о Золотой середине1, поэтому Тань Чжицюэ, наскоро перекусив, собирался вернуться и повторить урок.
Дойдя до поворота в переулок, Тань Чжицюэ, вместо того чтобы идти прямо, внезапно нырнул в узкий проход. Все это время ему казалось, что за ним кто-то следит. Прижавшись спиной к стене, он осторожно огляделся по сторонам, но никого не увидел. Будучи человеком осмотрительным, Тань Чжицюэ навострил уши и, внимательно следя за каждым шорохом, продолжил путь. Дорогой он то шел, то останавливался, но не мог избавиться от чувства слежки, хотя, как ни странно, не видел ни единой живой души.
Бабушка Цзян, видя, как Тань Чжицюэ нервно оглядывается всю дорогу, ухмыльнулась и, внезапно ускорив шаг, настигла его. Её посох ткнулся Тань Чжицюэ в плечо. Хотя тот и был настороже, его плечо мгновенно онемело, и прежде чем он успел разглядеть мелькнувшую тень, его лицо уже обожгли четыре пощечины. В ужасе Тань Чжицюэ попытался схватить нападавшую, но схватил лишь пустоту. Когда же он сфокусировал взгляд, то увидел перед собой сердитую уродливую старуху. Кем еще она могла быть, если не той прислужницей, что обычно подавала чай и воду подле Ма Шаохуа?
— Вы… — Тань Чжицюэ оторопел, не понимая, как такое возможно. Он поспешно огляделся по сторонам, не в силах поверить, что рядом действительно никого нет. Пока он пребывал в замешательстве, бабушка Цзян заговорила:
— Маленький паршивец, нечего озираться. Это я тебя побила.
— Бабушка! — вскричал Тань Чжицюэ, собираясь что-то сказать.
— Хм! Называть меня бабушкой бесполезно, — старуха двигалась подобно призраку. Через мгновение она отвесила Тань Чжицюэ еще шесть пощечин, так что у того искры из глаз посыпались. Если бы это случилось в обычное время, Тань Чжицюэ, возможно, сдержал бы нрав и попытался во всем разобраться, но для человека, изучающего боевые искусства, более всего ненавистны оскорбления. Пропустить удар в схватке — значит плохо учиться, но получить пощечины — совсем другое дело. В сердце Тань Чжицюэ вспыхнул гнев, и он, не говоря ни слова, потянулся к мечу, однако стоило его ладони коснуться рукояти, как два пальца бабушки Цзян уже легли сверху. Как ни напрягался Тань Чжицюэ, как ни пытался маневрировать ногами, пальцы бабушки Цзян не сдвинулись ни на цунь, намертво прижимая рукоять к ножнам.
— Почему бабушка бьет меня без всякой причины? — Тань Чжицюэ продолжал изворачиваться, пытаясь выхватить меч.
— Хе-хе, какая еще «без причины»? Решил, значит, выйти сухим из воды? — бабушка Цзян не убирала пальцев с рукояти, заставляя Тань Чжицюэ обливаться потом. Она язвительно добавила: — Если бы не ты, разве стали бы люди смеяться над моей семьей Ма?
— Что за слова вы говорите, бабушка? Кто не уважает Двух героев из Инчуань?
— Кто говорит о них? — рассердилась бабушка Цзян.
— О… Значит, бабушка говорит о тех двух никчемных типах — Ма Дашэне и Ма Сяньсине, — Тань Чжицюэ обладал прямолинейным характером. Несмотря на то что боевое искусство бабушки Цзян было непостижимым, он не изменил себе и выпалил: — Они несли чепуху и были не в своем уме, так можно ли винить меня в том, что над ними смеялись? Не слишком ли бабушка предвзята к своим?
— Что ты сказал? — когда бабушку Цзян укололи в больное место, она разозлилась еще сильнее и принялась браниться: — Да, я предвзята, и что с того? Я виню тебя, и что с того? Я не желаю слушать доводы разума, и что с того?!
На каждом «что с того» её левый посох трижды взмывал и опускался, а в промежутках она еще три раза ударила Тань Чжицюэ по лицу, так что его щеки распухли и покрылись красными пятнами.
— «Трудно иметь дело лишь с женщинами и низкими людьми»2 — не ты ли это говорил? Пустозвон, не твои ли это слова? С каких пор тебе позволено распоряжаться людьми моей семьи Ма? Чушь собачья! Сегодня я, старуха, скажу тебе. Пока я, бабушка Цзян, еще дышу, дела семьи Ма никто в поднебесной не смеет трогать! Понял? Понял?! Понял?!
Хлоп-хлоп-хлоп — последовало еще три пощечины.
— Бабушка просто не слушает голос рассудка, — Тань Чжицюэ видел, что старуха перед ним морщиниста, груба лицом и мала ростом, но он, будучи лучшим среди учеников школы Жу во втором поколении, получил шесть пощечин и не мог дать отпор. В конце концов он перестал пытаться выхватить меч и просто вздохнул: — Довольно, довольно, убивайте меня.
— Маленький паршивец просто не следит за своим языком и разозлил меня. Этих ударов с тебя хватит, — бабушка Цзян, утолив жажду мести, не желала больше тратить слова. Она скривила рот и добавила: — Ступай. Но только не вздумай говорить, что это я тебя побила.
Тань Чжицюэ понял, что наткнулся на великого мастера, скрывающего свои способности. Хотя он и чувствовал, что старая карга обошлась с ним слишком унизительно, он не мог не восхититься её мастерством. Горько усмехнувшись, он подумал про себя: «Разве… разве у меня хватит духу кому-то об этом рассказать?» Когда Тань Чжицюэ, понурив голову, скрылся вдали, бабушка Цзян, опираясь на посох, не спешила уходить. Она прохрипела своим старческим голосом:
— Довольно ли ты насмотрелся? А ну, спускайся!
- Учение о Золотой середине (中庸之道, Zhōngyōng zhī dào) — одно из классических конфуцианских сочинений, излагающее философию умеренности и гармонии. ↩︎
- Трудно иметь дело лишь с женщинами и низкими людьми (唯女子与小人难养也, wéi nǚzǐ yǔ xiǎorén nán yǎng yě) — известное изречение Конфуция из книги «Лунь юй». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
