Гай Лань широко открыла глаза и с ненавистью уставилась на Цзы Юй, она страдала от действия яда и не могла говорить. Её дыхание становилось всё более редким, в запястье не осталось ни капли сил, и с громким лязгом длинный меч упал на пол.
Она осела на пол, всё её тело оцепенело и не могло шевелиться. Краска постепенно сходила с лица, кожа медленно сменила цвет с бледного на синюшный, а затем начала багроветь. В голове настойчиво крутилась одна-единственная последняя мысль: «А-Юэ… А-Юэ… А-Юэ непременно пострадает от её рук… А-Юэ… А-Юэ…» До тех пор, пока не вырвался последний вздох, Гай Лань так и не смогла сомкнуть глаз1.
Цзы Юй чинно сидела перед Гай Лань, с полным спокойствием взирая на неё и терпеливо ожидая. Когда та испустила дух, Цзы Юй ещё раз осмотрела её со всех сторон, протянула палец к кончику носа Гай Лань, похлопала её по щеке и, лишь убедившись, что дело сделано, удовлетворенно улыбнулась.
Она повернула голову к окну. Было ещё рано, до сумерек оставался примерно один шичэнь. Рассудив, что сейчас все заняты военными делами, она не спешила. Оправила одежду, прибрала волосы, подняла упавший меч и осторожно вложила его обратно в ножны на поясе Гай Лань. Убедившись, что снаружи никого нет, она тихо притворила дверь и ушла. Цзы Юй заранее продумала каждый шаг. Выйдя из дома, она немедленно отправилась в постоялый двор в западной части города. Там она и впрямь увидела Ма Шаохуа, сидевшую в столовой на первом этаже вместе с бабушкой Цзян. Лицо Цзы Юй приняло выражение крайнего ужаса, она то и дело звала нян, одним рывком оттащила Ма Шаохуа от бабушки Цзян и взволнованно произнесла:
— Нян, иди за мной, мне нужно кое-что тебе сказать.
Бабушка Цзян, завидев Цзы Юй, тут же рассердилась и, скосив глаза, проворчала:
— Если есть что сказать, говори здесь, к чему эти секреты?
Цзы Юй, зашедшая в своих планах так далеко, уже ничуть не боялась бабушку Цзян и попросту проигнорировала её. Глядя на Ма Шаохуа, она сказала:
— Об этом я скажу только нян наедине.
Ма Шаохуа увидела, что та так разволновалась, что у неё даже покраснели глаза, и с упрёком бросила бабушке Цзян:
— Мы, мать и дочь, хотим поговорить о личном, что в этом такого?
Она повернулась и, взяв Цзы Юй за руку, повела её наверх в комнату.
Как только Цзы Юй вошла в комнату и плотно закрыла дверь, она тут же с глухим стуком рухнула на колени перед Ма Шаохуа. Та в испуге поспешила поднять её, приговаривая:
— Милая дочка, что ты делаешь? Расскажи всё нян как следует, скорее вставай.
Цзы Юй наотрез отказалась вставать, лишь качала головой, а слёзы лились из её глаз ручьём. Вцепившись обеими руками в полы одежды Ма Шаохуа, она произнесла:
— Нян, твоя дочь совершила ужасную ошибку, моя жизнь висит на волоске, но… я лишь надеюсь, что перед смертью смогу всё честно рассказать нян… Тогда… тогда я смогу умереть с миром.
Ма Шаохуа, услышав это, изменилась в лице от испуга и поспешно спросила:
— Милая, не… не плачь… Что же всё-таки случилось? Скорее говори.
— Нян! — вскрикнула Цзы Юй и, обливаясь слезами, проговорила: — Я… я шпионка, подосланная из Гуйгу.
— Что?!
Пока Ма Шаохуа пребывала в ужасе и оцепенении, Цзы Юй честно поведала обо всём. Как она получила приказ проникнуть в город Гуйлин, как, затаив обиду и скорбь, прислуживала роковой красавице Бай Цяньхун и как по её поручению выведывала военные тайны. В её рассказе было много правды и мало лжи. Однако о том, что они с Бай Цяньхун на самом деле родные сёстры, а также о важных делах, касающихся нефритовой подвески в виде белой рыбы, она, разумеется, умолчала.
Ма Шаохуа слушала, и страх её рос. Она невольно оперлась о стол и села, её лицо постепенно становилось мертвенно-бледным. Цзы Юй, всхлипывая, продолжала:
— Меня с малых лет приютили люди из Гуйгу, я выросла среди них и во всём подчинялась их распоряжениям. Даже если я чувствовала, что поступаю дурно, я не смела и шага ступить наперекор. Насколько же жестока эта Бай Цяньхун! Я была рядом с ней ниже травы, прислуживала ей как простая служанка. Стоило мне хоть в малом не угодить её прихоти, как меня тут же избивали. Как же я могла в таких важных делах пойти против их воли и предать учение? — Эти слова она произносила от чистого сердца, и потому плакала ещё сильнее. — Но, нян, с тех пор как я узнала, что я ваша дочь, я больше не хочу принадлежать к Гуйгу. Однако… нян, я много раз хотела признаться, но не могла раскрыть рта. Я не боюсь, что люди из Гуйгу будут преследовать меня, не боюсь людского презрения. Я боюсь только одного… — Цзы Юй подняла голову и, глядя прямо на Ма Шаохуа, проговорила, захлёбываясь слезами: — Боюсь, что когда нян всё узнает… она больше не захочет… не захочет признавать меня своей дочерью.
— Глупое… глупое дитя, — Ма Шаохуа невольно обняла её обеими руками и дрожащим голосом произнесла: — Как же… как же нян может… как же я могу отказаться от тебя? — На самом деле, хоть Ма Шаохуа и признала Цзы Юй своей дочерью, иногда по ночам ей казалось, что взгляд Гао Юэ ей кого-то напоминает, и она сомневалась, не ошиблась ли в выборе. Но сегодня, когда Цзы Юй сама призналась в том, что была шпионкой Гуйгу, Ма Шаохуа подумала: если бы Цзы Юй не была её родной дочерью, она ни за что не поведала бы о деле, ценой которому может стать жизнь. Сомнения Ма Шаохуа окончательно развеялись, и она полностью вытеснила из своего сердца едва теплившийся там образ Гао Юэ. Она смахнула слёзы с лица Цзы Юй и, прерываясь, заговорила: — Это всё… нян виновата. Если бы нян… если бы я тогда смогла уберечь тебя, разве попала бы ты в секту нечестивцев, разве натерпелась бы столько горя? Глупое дитя… горемычное ты моё чадо. — С этими словами она и сама разрыдалась.
— Нян! Спасибо, нян, — Цзы Юй поднялась, улыбаясь сквозь слёзы. — Теперь мне больше не страшно. Я сейчас же пойду и всё расскажу де.
— Нет-нет-нет! — Ма Шаохуа бросилась вперед и загородила дверь, не давая Цзы Юй выйти. — Ни в коем случае нельзя говорить твоему де! Твой де… — В голове Ма Шаохуа тут же возник образ Гао Шижаня, собственноручно убивающего родную дочь. Ноги её подкосились, она едва не упала. — Твой де… он убьет тебя. Лучше скрыть это от него.
— Боюсь… боюсь, скрыть уже не получится. Потому что… потому что я… я убила тётю Гай Лань…
— Что ты сказала?! — Ма Шаохуа вздрогнула всем телом и вырвала руку из крепкой хватки Цзы Юй. В её голове воцарился хаос, но она тут же взяла себя в руки. Схватив Цзы Юй за плечи, она глухим голосом произнесла: — Дитя, это дело из ряда вон выходящее. Быстро расскажи нян во всех подробностях, как всё случилось? Гай Лань-гунян владеет боевыми искусствами недурно, как же ты в одиночку смогла убить её?
- Сомкнуть глаз (冥目, míngmù) — буквально «закрыть глаза», метафора мирной кончины, когда у покойного нет неисполненных желаний или обид. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
