В мгновение ока1 весна сменилась осенью.
Царство Цинь, дворец Сяньян.
— Шисюн, у Ли Цзи всё хорошо, а как ты? — Ли Цзи стояла у окна в одиночестве. Лунный свет, подобно воде, освещал её прекрасное лицо. Она слегка нахмурила свои ивовые брови, словно в её сердце таилась бесконечная печаль: — Шисюн, ради нашего ребёнка я уже отдала себя нашему врагу, сможешь ли ты меня понять?
Та ночь была так похожа на нынешнюю, в ту ночь так же дивно сияла луна…
Ли Цзи вышла после омовения, благоухая ароматами, и замерла у окна. Колышущиеся тени от луны мягко окутывали её силуэт. Сквозь тонкий белый шелк угадывались изящные изгибы её тела.
Ли Цзи смотрела на полную луну в небе, и в её душе рождалась нежная тоска по Цзин Кэ. «О яркая луна, ты озаряешь своим чистым сиянием весь мир людей, знаешь ли ты, где сейчас мой шисюн? Прошу, передай мою тоску по возлюбленному!» При этой мысли Ли Цзи тихо вздохнула.
Цинь-ван вошел в опочивальню, и перед его взором предстала эта картина. Его сердце невольно затрепетало, словно водная гладь от весеннего ветра, и виной тому было не только соблазнительное тело Ли Цзи, просвечивающее сквозь тонкую ткань, но и этот вздох.
Цинь-ван бесшумно подошел к Ли Цзи со спины и, приложив небольшое усилие, заставил её повернуться к себе. Он отчетливо почувствовал, как в его руках вздрогнуло тело Ли Цзи, а её прекрасные глаза смотрели на него с ужасом. В груди Цинь-вана вспыхнул неудержимый гнев — гнев, вызванный её страхом перед ним. Он ненавидел это чувство.
Одной рукой Цинь-ван крепко обхватил подбородок Ли Цзи, не давая ей отвернуться, а затем плотно прижал свои губы к её губам, которые оказались холодными как лед. Раздался резкий звук — Ли Цзи влепила Цинь-вану звонкую пощечину. Она сама не могла поверить, что посмела ударить Цинь-вана, и страх в её глазах стал еще глубже.
А в глазах Цинь-вана постепенно разгоралось пламя ярости, способное, казалось, уничтожить весь мир. Цинь-ван наступал шаг за шагом, Ли Цзи отступала, пока не уперлась спиной в окно — бежать было некуда. Огромная фигура Цинь-вана давила на неё так, что становилось трудно дышать.
— А! — вскрикнула она, когда Цинь-ван одним рывком разорвал её шелковое одеяние. Белоснежный тонкий шелк медленно опустился на чистый пол. Ли Цзи обхватила плечи руками, прикрывая грудь, её тело била дрожь. От чего шел этот холод, от лунного света за окном или от пристального взгляда Цинь-вана, скользившего по её телу?
Дрожь Ли Цзи лишь разожгла в Цинь-ване еще большее желание. Невзирая на её сопротивление, он перенес её на огромное ложе, затем медленно снял свою одежду и навис над ней. Неожиданно Ли Цзи, словно обезумев, начала отчаянно бороться под ним. Везде, куда дотягивались её руки, на шее и груди Цинь-вана оставались глубокие багровые царапины.
В нем пробудилась жажда покорить её. Своей широкой ладонью он крепко сжал обе руки Ли Цзи и прижал её к постели. Он действовал с такой силой, словно хотел слить Ли Цзи со своим собственным телом. Ли Цзи горестно вскрикнула:
— Нет, ты не можешь!
Цинь-ван знал, был мужчина, который владел этим телом, и, более того, владел её сердцем, до которого он сам не мог дотянуться. Он прорычал:
— Не забывай, на каких условиях ты договорилась с Гуажэнь2! — Его движения стали еще более стремительными.
Ли Цзи резко вдохнула и затихла. Цинь-ван почувствовал перемену, блеск в её глазах угас, он увидел в них лишь бездонное отчаяние. Казалось, в одно мгновение она лишилась души — не двигалась и не чувствовала боли.
Втайне Цинь-ван сожалел об этом. Он хотел покорить не только её тело, но и её сердце. Но эта женщина обладала особой магией, заставлявшей Цинь-вана перестать быть тем холодным и самоуверенным ваном. Перед ней он терял самообладание. Однако сейчас он уже не мог остановиться.
Он жаждал тела Ли Цзи. И потому позволил себе глубоко погрузиться, утонуть в этом густом желании…
Цинь-ван наконец сполна излил свой гнев и страсть. Он вздрогнул, заметив её чистые глаза — в них не было ни ненависти, ни упрека, лишь изумление, изумление раненого существа. Цинь-ван мгновенно пришел в себя, не в силах больше смотреть на это.
Его сердце сейчас было на удивление мягким, и Цинь-ван ощутил неведомое доселе бессилие. Он тихо вздохнул и нежно прижал Ли Цзи к своей груди.
Ли Цзи почувствовала, как его руки бережно ее обняли, ощутив под ладонью твердую, широкую грудь. В объятиях этого человека она внезапно ощутила себя в безопасности — того самого человека, который только что причинил ей боль! Натянутые нервы Ли Цзи расслабились, и лишь тогда хлынули сдерживаемые слезы, намочив грудь Цинь-вана и проникая в самую глубину его сердца.
Цинь-ван невольно еще крепче обнял Ли Цзи, желая унять её прерывистые всхлипы. Вскоре Ли Цзи затихла. Цинь-ван опустил голову и с нежностью посмотрел на неё — она крепко уснула в его объятиях…
— Любимая наложница, о чем ты думаешь? — низкий голос Цинь-вана прорезал вихрь путанных мыслей Ли Цзи. Она по-прежнему хранила молчание. В голове воцарился еще больший беспорядок.
Перед лицом Цинь-вана Ли Цзи оставалась такой же серьезной и неулыбчивой. Но в её сердце постепенно наступал покой.
Порой она вспоминала дедушку, вспоминала Цзин Кэ, но уже не плакала так легко.
Она знала, дедушке не нравилось видеть её слезы. Она была из рода Гунсунь.
Из рода Гунсунь? Ли Цзи становилась всё молчаливее. Чем спокойнее становилось на душе у Ли Цзи, тем отчетливее она слышала внутренний голос борьбы. Дедушка хотел, чтобы она прожила жизнь в покое, чтобы её не тяготила ненависть из-за гибели царства и семьи, чтобы она не жила ради мести.
Цинь-ван видел её молчание и даже отчетливо понимал его причины.
Как ни странно, Цинь-ван не оказывал на неё сильного давления и, казалось, привык к такому тихому сосуществованию.
Цинь-ван знал, что он уже постепенно покоряет эту тихую женщину. Это было испытание, которое ван устроил самому себе.
______________
1 В мгновение ока (弹指间, tánzhǐjiān) — образное выражение, означающее очень короткий промежуток времени, буквально «за время щелчка пальцами».
2 Гуажень (寡人, guǎrén) — «единственный», архаичное самоназвание правителя (вана или императора), выражающее его исключительность и одиночество на вершине власти.
- В мгновение ока (弹指间, tánzhǐjiān) — образное выражение, означающее очень короткий промежуток времени, буквально «за время щелчка пальцами». ↩︎
- Гуажень (寡人, guǎrén) — «единственный», архаичное самоназвание правителя (вана или императора), выражающее его исключительность и одиночество на вершине власти. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
