Клубились облака и туманы, окрашивая небо и землю в цвета глубокой белой пустоши1, заслоняя небеса и скрывая солнце. Извилистая дорога уходила вдаль, словно тянулась в бесконечную туманную высь, сбивая с толку и тревожа душу.
Цзин Кэ шел в полном одиночестве по извилистой горной тропе, дорога была длинна, а человек изнурен2.
Что же ждет его в конце этого пути? Что именно гонит его вперед в этом направлении? Цзин Кэ внезапно почувствовал полное смятение.
Он на мгновение остановился у большого камня подле дерева. Густой туман окутал его со всех сторон, и сквозь него он едва расслышал неспешное журчание воды. Он вздохнул, подумав о том, как жалко он сейчас, должно быть, выглядит! Ему вдруг до боли захотелось увидеть собственную немощность. Странное, почти мазохистское наслаждение заставило его двинуться на ощупь, ориентируясь на плеск воды.
Совсем рядом текла тихая речушка. Он ускорил шаг, желая зачеркнуть пригоршню чистой воды, чтобы смыть дорожную пыль с лица, но никак не мог найти поверхность реки. Туман был слишком плотным. Он отчетливо слышал звук воды прямо под боком, но гладь реки словно играла с ним в прятки, то появляясь, то исчезая, оставаясь призрачной и неуловимой. Он метался из стороны в сторону, ловя звук воды и пуская в ход цингун, но так и не мог разобрать, в какой стороне берег. Несколько раз он едва не врезался в скалы и деревья в этой вязкой белой пелене.
В разгар охватившей его тревоги он внезапно обнаружил, что уже стоит в воде. Пронзительный холод поднялся от подошв его ног. Вода доходила ему до пояса, но, даже наклонившись, он не мог разглядеть собственного отражения…
Туман был слишком густым… Он удрученно покачал головой.
Протянув руки, он зачерпнул чистой воды и в густой дымке поднес ладони к самому лицу — так близко, что капли едва не коснулись кончика носа. И тогда в воде он увидел лицо — лицо с леденящим взглядом, суровое и глубокое.
— А, Цинь-ван!
В испуге он выплеснул воду из рук, тело его обмякло, и он снова рухнул в реку…
Цзин Кэ внезапно пробудился от кошмара и обнаружил, что весь покрыт потом, а постель под ним насквозь промокла.
Он жил в царстве Янь, и незаметно прошел еще один год. Во сне его не покидали подобные путаные видения. После пробуждения чувство одиночества окутывало его сердце, подобно тому туману. Он жаждал увидеть Ли Цзи, но ее не было рядом, не было даже в его снах.
Все эти годы Цзин Кэ ни на миг не осмеливался забыть о своем предназначении.
Ради мести он день и ночь усердно изучал записи на белом шелке3 и неустанно упражнялся в искусстве меча. Техника «Восемнадцати мечей, потрясающих небеса»4, созданная им на основе семейного мастерства Гунсунь Юй, уже достигла зрелости. В это время его владение мечом достигло вершин и предела5, и в царстве Янь о нем уже знали повсюду.
Цзин Кэ ждал — ждал удобного случая для ответного удара, чтобы одним выпадом поразить цель. Теперь время пришло, и покушение на Цинь стало достижимо одним шагом6.
Однако никакое самосовершенствование не могло победить то и дело всплывающее в сердце чувство одиночества, вызванное исчезновением Ли Цзи.
Скрытая тоска и страсть, неясная вражда государств и ненависть семей — в этом тягостном унынии он проводил годы, не в силах отличить один от другого. В эти дни, когда Ли Цзи более не была с ним, он поначалу с замиранием сердца ждал каждое мгновение, каждый час, затем начал считать дни и месяцы, пока, наконец, это не превратилось в горечь и боль, где один день тянулся словно многие годы.
В разлуке с Ли Цзи Цзин Кэ, страдая от мук неразделенной тоски, которой не было выхода, в свободное от меча время часто позволял себе напиваться до крайней степени7. Игнорируя условности8, он пытался с помощью вина смыть ту горечь, что комом стояла в горле.
В тот день он сидел в простом трактире на окраине города Цзи, разгоряченный вином. Его затуманенный взор лениво скользнул в окно, на далекие лесные заросли, где почти не было людей, и вдруг он увидел, что весь лес окутан цветением персиков. В этой призрачной дымке мелькнул знакомый силуэт, прислонившийся к дереву.
— Ли Цзи! — Цзин Кэ вскрикнул в сильном испуге и, внезапно вскочив, бросился вон из заведения к персиковым деревьям.
— Шисюн… — он смутно различил Ли Цзи с глазами, полными слез, она едва слышно отозвалась на его зов.
— Ли Цзи! — охваченный радостью и волнением, он рванулся вперед, вытянув руки, чтобы обнять ее, но в оцепенении схватил лишь пустоту и с силой врезался в могучее дерево.
Цветущий персиковый лес мгновенно исчез, видение Ли Цзи растаяло. Перед ним стояло лишь старое дерево, обвитое сухими лианами — лишь из-за чрезмерной тоски в его сознании возникла эта прекрасная иллюзия. Сильный удар заставил полупьяного Цзин Кэ протрезветь.
От галлюцинации можно очнуться, но от душевной муки — нет. Цзин Кэ не сдержался и громко запел, и в голосе его слышались рыдания. Песня звучала невыразимо тоскливо и скорбно.
Это была та самая песня, которую Ли Цзи когда-то нежно пела ему на ухо, лежа на подушке.
В то время как Цзин Кэ предавался воспоминаниям о былой близости и самозабвенно пел, до него внезапно донеслись издалека звуки страстной игры на чжу9. Высокие ноты напоминали крик одинокого дикого гуся, каждый удар по струнам отзывался в сердце Цзин Кэ болью и ненавистью, лишая его самообладания. Он запел еще громче. Пение и игра на чжу дополняли друг друга, рождая атмосферу трагического и величественного мужества.
Цзин Кэ продолжал петь и, следуя за звуками музыки, медленно побрел обратно к трактиру.
Возле трактира, у камней под деревом, сидел на большом валуне средних лет отшельник. Одетый в простое платье, он казался отрешенным от мира небожителем. Подняв брови, он бил в чжу. Увидев Цзин Кэ, отшельник слегка приподнял голову и улыбнулся, не прекращая игры. Их взгляды встретились. Спустя мгновение мелодия резко изменилась, взмывая ввысь сложными переливами, становясь предельно скорбной и героической!
Услышав это, Цзин Кэ почувствовал, как в груди его закипают волны, и, встав рядом с отшельником, запел еще вольнее и громче. Песня и чжу звучали в унисон, привлекая внимание прохожих. Людей, останавливающихся посмотреть, становилось всё больше, но эти двое продолжали музицировать, словно рядом никого нет10, полностью погруженные в свое искусство. Когда мелодия стихла, Цзин Кэ и тот отшельник еще долго молча смотрели друг на друга, и лишь тогда прохожие начали расходиться. Цзин Кэ недоумевал, почему они чувствуют такую близость, словно старые друзья, не видевшиеся много лет, как вдруг отшельник с улыбкой произнес:
— Ты наконец-то пришел.
Цзин Кэ удивился еще сильнее и в недоумении спросил:
— Почтенный брат искал меня?
_______________
- Глубокая белая пустошь (深白的苍凉, shēnbái de cāngliáng) — образное описание безжизненного, холодного и однообразного пейзажа, скрытого густым туманом. ↩︎
- Дорога длинна, человек изнурен (路漫漫、人憔悴, lù mànmàn, rén qiáocuì) — описание долгого пути и физического истощения странника. ↩︎
- Белый шелк (素帛, sùbó) — в древнем Китае использовался как материал для записи ценных текстов и секретных техник. ↩︎
- Восемнадцать мечей, потрясающих небеса (惊天十八剑, jīngtiān shíbā jiàn) — название техники меча, буквально означающее «восемнадцать мечей, заставляющих небо содрогнуться». ↩︎
- Достичь вершин и предела (登峰造极, dēng fēng zào jí) — идиома, означающая достижение высшей точки мастерства или совершенства. ↩︎
- Достичь вершин и предела (登峰造极, dēng fēng zào jí) — идиома, означающая достижение высшей точки мастерства или совершенства. ↩︎
- Напиваться до крайней степени (酩酊大醉, mǐng dǐng dà zuì) — крайняя степень опьянения. ↩︎
- Игнорировать условности (放浪形骸, fàng làng xíng hái) — вести себя свободно, пренебрегая правилами приличия и внешними формами. ↩︎
- Чжу (筑, zhù) — древний китайский струнный ударный музыкальный инструмент, на котором играли, ударяя по струнам бамбуковой палочкой. ↩︎
- Словно рядом никого нет (旁若无人, páng ruò wú rén) — идиома, описывающая человека, который ведет себя естественно и непринужденно, не обращая внимания на окружающих. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
