Сгустились сумерки. В главном шатре циньской армии за стенами города Гуйлин Бай Цяньхун стояла спиной к входу, дрожа от ярости. Несколько суток беспощадных атак закончились ничем, и вдобавок провиант для двадцатитысячного войска был сожжен дотла. Сменяя друг друга, в шатер входили более десяти дувэев1, спрашивая её, чем сегодня вечером кормить солдат? Те, кто посмелее, спрашивали напрямую, когда отступать? Когда сниматься с лагеря и возвращаться в город Пуян? Всё это было словно две пощёчины по лицу Бай Цяньхун.
— Убирайтесь. Все убирайтесь. Дайте мне побыть в тишине, — наконец разомкнула она свои уста, промолвив вполголоса. Хотя она и сказала это, в главном шатре никто не ответил. Слыша лишь тишину, Бай Цяньхун в гневе воскликнула: — Что? Уже и слов моих не слушаете?
Обернувшись, она обнаружила, что в шатре уже никого нет. Все каким-то образом ушли, и Бай Цяньхун невольно горько усмехнулась.
— Неужели я ещё способна смеяться в такое время? — Бай Цяньхун подошла к бронзовому зеркалу и посмотрела на отражение. Она в зеркале слегка погладила свою шею. Трудно было представить, как на этой нежной и тонкой коже появится след от ножа? Или лучше воспользоваться белым шелком?
— Как холодно, — Бай Цяньхун провела рукой по алым губам отражения, но не почувствовала тепла, которое должно было там быть. — Неужели действительно нет выхода? Неужели… послезавтра… послезавтра наступит день, когда моя душа, Бай Цяньхун, вернётся к истокам?
Она пошатнулась и отошла от зеркала, в одиночестве меряя шагами шатер. Она не могла представить себя совершающей самоубийство, но ещё меньше могла представить, как нарушает обещание и влачит жалкое существование. Тогда все в Поднебесной будут с насмешкой поносить её: «Смотрите! Это та самая Бай Цяньхун. Она проиграла спор Лу Чжэньлану, но побоялась умереть. Бесстыжая, до сих пор жива».
— Уж лучше умереть и очиститься, — при этой мысли Бай Цяньхун почувствовала, будто в горле полыхает огонь. Дрожащими руками она налила себе вина и, выпив три-четыре чарки одну за другой, наконец облегчённо вздохнула. — Было бы славно, если бы сейчас нашелся кто-то, с кем можно осушить чарку.
Бай Цяньхун огляделась. В главном шатре было пусто, кроме неё никого не было. Она подняла чарку к небу и пробормотала: — Хм. Неважно. Давай! Бай-гунян, я пью за тебя.
— До дна!
— До дна! — Хуа Шэнцзян поднял чарку, чокнулся с Цзин Тяньмином и лихо выпил всё залпом. Дешевое вино обожгло раны в уголках рта, и Хуа Шэнцзян невольно поморщился. Оказалось, что пока он сжигал осадные лестницы, его борода полностью сгорела, а лицо и тело были покрыты ожогами и волдырями. Но даже так, Хуа Шэнцзян выпил эту чарку с огромным удовольствием. Окинув взглядом длинное помещение, можно было увидеть, что многие герои улинь после нескольких дней и ночей яростных сражений были ранены. Тань Чжицюэ получил две стрелы, а сабельная рана на левой ноге доходила до кости. Фан Гэнлэй сломал ногу. Хотя её успели вправить, похоже, теперь он останется хромым. Сян Юй из-за осколков каменного снаряда едва не лишился глаза, и сейчас половина его лица распухла до неузнаваемости. Лю Би и другие молодые воины не получили тяжелых ран, но не смыкали глаз пять дней и уже лишились сил, впав в забытье. Боюсь, им придется пролежать еще долго, прежде чем они придут в себя. Несмотря на такое положение, никто не жаловался. Все молча ждали — ждали хода Бай Цяньхун или приказа об отступлении. По идее, во время ожидания можно было бы и поспать, но почему-то в такой момент, когда сон был возможен, людям не спалось.
— Делать нечего, не выпить ли нам по паре чарок? — Хуа Шэнцзян уже не помнил, кто первым предложил вскрыть кувшин с вином, он лишь чувствовал, что человек, сказавший это, совершил великое благодеяние. Лу Чжэньлан и Дуаньму Цзиндэ тоже рассудили, что в такое время стоит немного расслабить нервы, и с улыбкой присоединились к остальным. Гай Не, Чжао Наньян и другие присутствующие старейшины улиня тоже составили им компанию.
Цзин Тяньмин после внезапной смерти Гай Лань и ухода Гао Юэ каждый раз шел в бой с мыслью о самопожертвовании, только атакуя и не обороняясь. За пять дней он получил в общей сложности три удара копьем, пять попаданий стрел и более двадцати сабельных ран, но, к сожалению, это были лишь поверхностные раны. Сейчас он сидел рядом с Хуа Шэнцзяном, не проронив ни слова, а лишь осушал чарку за чаркой, полный раскаяния из-за того, что Лу Чжэньлан обнаружил его, когда он пытался тайком пробраться в подземный ход.
Сначала таких, как Цзин Тяньмин, пьющих в мрачном одиночестве, было немало, но после трех кругов вина некоторые, поддавшись хмелю, начали шуметь или играть в кости. Однако полностью расслабиться не удавалось, и едва разогретая атмосфера быстро стала тягостной. Все снова вернулись к угрюмому питью. В этой гнетущей обстановке чжанмэнь школы Даньюэ Чжу Ци внезапно встал. Держа чашу с вином, он направился прямо к Лу Чжэньлану. Под любопытными взглядами собравшихся Чжу Ци грубым голосом, то ли крича, то ли вопя, обратился к Лу Чжэньлану: — Лу-сяньшэн, мне нужно кое-что сказать.
Лу Чжэньлан посмотрел на этого грубияна, гадая, какую еще проблему тот ему подкинет, и сказал: — Чжанмэнь Чжу хочет что-то посоветовать? Может, пройдем назад и поговорим там?
— Нет! Нет! — Чжу Ци поспешно замахал рукой и громко произнес: — Не нужно говорить с глазу на глаз. Я хочу сказать это перед всеми. Хочу, чтобы все слышали.
Лу Чжэньлан хотел было его остановить, но Чжу Ци уже развернулся и громко обратился к толпе: — Все знают, что я, Чжу Ци, с самого начала собрания героев был весьма недоволен всеми действиями Лу Чжэньлана-сяньшэн. И в глаза, и за глаза я, Чжу Ци, при упоминании Лу-сяньшэн не выказывал доброго расположения, не говоря уже о хороших словах.
Лу Чжэньлан сидел позади Чжу Ци и, слушая это, чувствовал себя крайне неловко. Все присутствующие, видя, как Чжу Ци прилюдно позорит Лу Чжэньлана, тоже остолбенели. Старец Дуаньму Цзиндэ, видя такое дело, хотел было встать и сгладить углы, но тут услышал, как Чжу Ци снова громко провозгласил:
— Именно поэтому я, Чжу Ци, хочу сегодня прилюдно извиниться перед Лу-сяньшэн!
Сказав это, Чжу Ци обернулся и на глазах у всех отвесил Лу Чжэньлану глубокий поклон: — Лу-сяньшэн, простите! Вы победили ту яонюй Бай Цяньхун! Я, Чжу Ци, искренне восхищен.
Никто из присутствующих не ожидал, что Чжу Ци принесет извинения Лу Чжэньлану. Лу Чжэньлан, чувствуя смущение, поспешно встал и поддержал Чжу Ци: — Что вы такое говорите, чжанмэнь Чжу? Мы все в одной лодке. Такие слова излишни.
- Дувэй (都尉, dūwèi) — военный чин в древнем Китае, соответствующий званию командующего округом. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
