Тридцать две осадные лестницы, шестнадцать огромных сетей и более тысячи совершенно нагих младенцев. — О небо! — Едва Тань Чжицюэ разглядел, что именно приближается к стрелковой башне, лук первым выпал из его рук. Хуа Шэнцзян тоже вскрикнул и отпрянул от огромного арбалета, но от этого резкого движения полностью натянутая тетива спустила болт. К счастью, Цзин Тяньмин проявил зоркость и быстроту: применив прием «Иволги летают в густых травах»1, он вскользь ударил по хвостовику стрелы, и та, потеряв точность, не попала в осадную лестницу.
Когда Лу Чжэньлан, старец Дуаньму Цзиндэ и другие защитники, стоявшие на стене, увидели медленно надвигающуюся на них новую уловку Бай Цяньхун, они тоже замерли в оцепенении. Будучи людьми высокой морали и долга, они прекрасно понимали, что солдаты Цинь прячутся за этими детьми, и знали, насколько опасно позволить осадным лестницам приткнуться к стене. Однако, столкнувшись с подобным зрелищем, никто не мог отдать приказ стрелять в невинных младенцев. Будто точно рассчитав слабости защитников города Гуйлин, Бай Цяньхун окружила каждую из тридцати двух лестниц плотным кольцом женщин. Ей даже не пришлось силой гнать их на поле боя; она лишь привязала их детей к сетям на осадных машинах. Чтобы спасти и вернуть свою плоть и кровь, эти матери невольно превратились в живой щит для солдат Цинь, толкавших лестницы вперед.
Плач детей и матерей слился в единый гул, будто это было уже не поле битвы, а земное чистилище. Цзин Тяньмин чувствовал, как кровь приливает к голове. В этом многоголосье рыданий ему сначала вспомнилась Гай Лань, а следом — прекрасное лицо, которое уже очень давно не всплывало в его памяти.
— Нян!
— Дитя моё!
Пока герои пребывали в нерешительности, шестнадцать безжалостных сетей продолжали движение к стенам Гуйлина. Вскоре на восьми стрелковых башнях уже отчетливо слышались звуки, доносившиеся с осадных машин. Разнообразные вопли и стоны боли были так ясны и близки, словно волны, бьющиеся о берег и одна за другой накрывающие воинов охраны. До стены оставалось всего несколько чжанов, но восемь башен стояли без дела — никто не выпустил ни камня, ни стрелы, чтобы уничтожить осадные орудия врага. Бай Цяньхун, сменившая наряд на платье молодой замужней женщины, увидела, что план сработал, и тут же приказала атаковать. Затрубили сотни циньских горнов, и десятки тысяч пехотинцев Цинь, вооруженных копьями и алебардами, под прикрытием шестнадцати сетей двинулись вслед за лестницами к стенам. Сама Бай Цяньхун ехала верхом под защитой своего мужа Вэй Чжуана, медленно приближаясь к Гуйлину.
— Нельзя подпускать их ближе! — первым на стрелковой башне закричал Лю Би. Сжимая рукоять длинного меча, он вопил: — Не поддавайтесь на уловку! Стреляйте! Стреляйте же! — Но Лю Би был всего лишь пятым учеником школы конфуцианства и не имел полномочий военачальника. Хотя он кричал с отчаянием, на его призыв откликнулись лишь немногие. Осадные машины уже подошли совсем близко, и несколько десятков выпущенных стрел поразили с десяток младенцев. Как только ребенок попадал под обстрел, циньцы, не разбирая, жив он или мертв, перерезали удерживающие его веревки. Путы обрывались, и малыши камнем падали с высоты. Матери, толпившиеся у подножия лестниц, видели, как их дети превращаются в кровавое месиво, и их крики становились всё пронзительнее. Этот плач долетал до башен, и те немногие воины царства Ци, что решились стрелять, почувствовали укоры совести. Их руки ослабли, и они прекратили атаку.
— Стреляйте! Бросайте камни! — Лю Би подозвал нескольких учеников-конфуцианцев и сурово приказал: — По моей команде — немедленно огонь! — Затем он повернулся к солдатам Ци: — Натягивайте тяжелые арбалеты, цельтесь в основания лестниц, перебейте их! — Солдаты заколебались. Лю Би в нетерпении выхватил меч и пригрозил им: — Живее! Я беру всю ответственность на себя. Если не натянете тетиву, я зарублю вас на месте! — Только тогда солдаты в суматохе принялись заряжать тяжелый арбалет.
— Нельзя стрелять! — Цзин Тяньмин схватил Лю Би за руку. — Ты же попадешь в детей!
— Тяньмин?! — Лю Би вздрогнул от неожиданности. — Сейчас не до того! Пусти меня!
— Не пущу, — отрезал Цзин Тяньмин. — Ты подумал о том, что если перебить опоры лестниц, то сотни детей упадут и разобьются вдребезги? — Лицо Цзин Тяньмина стало мертвенно-бледным, почти серым. Он добавил: — А под лестницами стоят их матери. Ты хочешь, чтобы они своими глазами видели, как ты убиваешь их родную кровь?
— Что за чушь ты несешь?! — Лю Би вырвал руку. — Если не уничтожить лестницы, циньцы заберутся наверх, и город падет. Эти дети всё равно погибнут…
— Послушай, что ты говоришь?! — Цзин Тяньмин с силой влепил Лю Би пощечину и в ярости выкрикнул: — Это же чистое убийство невинных!
— Лжешь! Я защищаю родину и свой дом! — уверенно возразил Лю Би. — Если не будет страны, разве уцелеет дом? Ты ведь и сам собирался пожертвовать собой ради государства? Если ты готов к смерти и я готов, то и эти дети могут принести себя в жертву. У меня нет времени с тобой спорить! Все — стреляйте! Не медлите, огонь! Если мы не будем стрелять, Гуйлин падет! — Люди на башне, сочтя слова Лю Би разумными, пришли в движение. Сам Лю Би бросился вперед, подобрал с земли лук, надел колчан и первым начал осыпать осадные машины стрелами. Лишь несколько человек в башне всё еще колебались. Хуа Шэнцзян тоже не знал, как поступить, но, оглянувшись, увидел на городской стене Фан Гэнлэя: тот размахивал знаменем, приказывая всем восьми башням открыть огонь. Получив приказ великого мастера Мо, Хуа Шэнцзян отбросил сомнения и вернулся к тяжелому арбалету, помогая солдатам Ци натянуть тетиву. В мгновение ока тучи стрел, точно рой разъяренных пчел, вылетающий из гнезда, устремились с башен вниз.
— Нет. Нет. Вы убиваете этих детей, — кричал Цзин Тяньмин. — Разве вы не слышите плач? Перестаньте. Остановитесь! — Цзин Тяньмин обхватил голову руками, мучаясь, словно муравей на раскаленной сковороде, но никто вокруг не обращал на него внимания.
- «Иволги летают в густых травах» (草长莺飞, cǎochǎng yīngfēi) — образное описание весеннего расцвета, название боевого приема. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
