В полуразрушенном храме бога Сянцзюнь несколько десятков нищих и красавица Синь Яньянь — наследница почтенного рода из мира боевых искусств — оцепенели от изумления. Проснувшись, Юэ Гао не стал ни есть, ни пить, а потребовал таз с водой и сменную чистую одежду, после чего принялся бриться, причесываться и умываться.
— С чего это Хуа-дагэ вдруг переменился?
— И правда! Я знаю его лет семь-восемь, но никогда не видел на нем чистой одежды.
— Не иначе как голову напекло?
— Хе-хе. Сдается мне, раз в этот раз он привел с собой красавицу, то и сам захотел прихорошиться?
Чоуцзай, Хуан Цюэцзы и Чжао Лаосань перешептывались между собой. Синь Яньянь молчала, но во все глаза наблюдала за происходящим. Нищий, стоявший перед ними, расчесал длинные спутанные волосы, сбрил густую щетину и, смыв грязь, облачился в белое платье. Теперь, представ в своем истинном облике, он оказался статным и красивым молодым гунцзы — куда же делась былая неряшливость? Собравшиеся в храме переглядывались, чувствуя, что никогда прежде не знали этого «Хуа Шэнцзяна».
— Что стряслось? — Хуа Шэнцзян заговорил первым, усмехнувшись и положив руку на плечо Чжао Лаосаню. — Чжао Лаосань, чего уставились?
— Да так… ничего, — ответил Чжао Лаосань, оторопев.
— Слушай внимательно, Чжао Лаосань. В этот раз мои заимодавцы не чета прежним, они крайне свирепы и идут по пятам. Скорее всего, скоро они будут в городе искать меня. Передай всем, пусть держат ухо востро. Если меня не будет и почуете неладное — прячьтесь.
— Тебя не будет?! — вмешался Хуан Цюэцзы с недовольным видом. — Куда это Хуа-дагэ снова собрался, бросив нас, братьев?
— Мне нужно наведаться в логово разбойника Ло Дахуаня. А Синь-гунян отправится со мной.
Хуа Шэнцзян забрал у Чоуцзая коня и вместе с Синь Яньянь поехал на запад города. Только тогда Синь Яньянь заметила, что находится в необычайно оживленном городке. Он располагался у подножия нагорья и прежде служил лишь местом сбора для окрестных крестьян и охотников. Много лет назад это было крохотное селение с рынком, даже не имевшее названия. Однако с тех пор, как восемь лет назад царство Цинь объединило шесть государств, установив в Поднебесной единую письменность и единую колею для повозок1, а также введя общую монету и обеспечив свободный поток товаров, проезжающие через эти места купцы стали появляться всё чаще. Число постоянных жителей росло, и теперь поселение не только процветало, но и обрело прекрасное имя — городок Цзяо. Повсюду были торговые лавки. Кроме всевозможных горных настоек, местных продуктов и сушеного провианта, здесь нашлись и рисовые лавки, и рынки тканей, сахарные ряды и аптеки. В больших и малых переулках то и дело мелькали вывески кабаков, постоялых дворов, игорных домов и цинлоу.
— Здесь и правда неплохо, — вздохнула Синь Яньянь. — Согласен, Юэ-дагэ Хуа-дагэ?
— А что мне остается? Ты велел мне называть тебя Юэ-дагэ, а другим позволяешь звать себя Хуа-дагэ, — поддразнила его Синь Яньянь, округлив глаза. — Раз я не могу понять, кто ты на самом деле — Юэ-дагэ или Хуа-дагэ, — придется соединить оба имени и звать тебя Юэ-дагэ Хуа-дагэ.
— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Юэ Гао. — Ну и ну. Впервые слышу, чтобы меня так называли.
— Юэ-дагэ Хуа-дагэ! — позвала Синь Яньянь снова.
— Ох, зови как хочешь. Только когда доберемся до разбойничьего гнезда, Янь-эр, помалкивай, иначе будет беда.
— Хорошо, Юэ-дагэ.
На самом деле Синь Яньянь чувствовала, что ей неважно, зовется ли человек за ее спиной Хуа Шэнцзяном или Юэ Гао. Она лишь немного сердилась на то, что он обошелся с ней как с чужой, поставив в один ряд с Чжао Лаосанем и остальными, и потому позволила себе эту маленькую вспышку. Теперь же, услышав, как Юэ Гао беспокоится о ее безопасности, она отбросила обиды и снова назвала его Юэ-дагэ.
Выехав из городка, Юэ Гао во весь опор поскакал на запад к нагорью. Примерно через два часа они добрались до леса. Юэ Гао спрыгнул с коня, привязал его к дереву и, взяв Синь Яньянь за руку, углубился в чащу.
— Хуа-дагэ, ты пришел, — внезапно проговорило одно из деревьев, когда они шли по лесу. — Я ждал тебя целую вечность. Что это за женщина?
— Тьфу! Всё бы тебе кривляться, — перед разбойниками Юэ Гао снова стал грубым. Плюнув на землю, он принял обличье «Хуа Шэнцзяна»: — Это моя зазноба. Где твой главарь?
— Какая красивая зазноба! Где Хуа-дагэ такую раздобыл? В следующий раз и мне помоги найти, — протараторил разбойник, чья голова, пояс и ноги были утыканы ветками. — Ло-е и какой-то Тань-сяньшэн ждут тебя в пещере.
— Не пялься! — Хуа Шэнцзян рывком задвинул Синь Яньянь себе за спину. — Веди давай.
В пещере у подножия горы главарь разбойничьей шайки Ло Дахуань, увидев Хуа Шэнцзяна, не стал тратить время на лишние слова. Он лишь указал рукой вглубь грота и произнес вполголоса:
— Хуа-сюнди, поговорим позже. Поспеши-ка лучше к Тань-сяньшэну. Боюсь, времени у него осталось немного, я уже начал опасаться, что ты не успеешь.
— Что?! — услышав слова Ло Дахуаня, Хуа Шэнцзян опрометью бросился внутрь пещеры. В сумрачном гроте на груде деревянных ящиков были расстелены два чистых ватных одеяла. На них лежал не кто иной, как ученик школы конфуцианства Тань Чжицюэ. Вот только лицо Тань Чжицюэ было мертвенно-бледным, еще белее, чем подстилка под его телом.
- Единая письменность и единая колея (书同文，车同轨, shū tóng wén, chē tóng guǐ) — политика стандартизации, введенная первым императором Цинь для административного и экономического объединения страны. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
