Дуаньму Жун, увидев, что стена из людей надвигается на неё, ничуть не встревожилась.
— Ты думаешь, что этим сможешь остановить меня, Дуаньму Жун? — лишь проговорила она, вынимая из-за пояса острый кинжал.
Ци Цзечжо, увидев кинжал, подумал, что Дуаньму Жун собирается покончить с собой, чтобы припугнуть их. Он не смел разомкнуть руки и разорвать живую цепь, но и не знал, что предпринять, а потому лишь громко закричал:
— Дасяоцзе! Ни в коем случае не лишайте себя жизни!
Дуаньму Жун холодно ответила:
— Второй шисюн, с самого детства у тебя не было иных достоинств, кроме громкого голоса да послушания учителю. Не думала я, что спустя десятилетия всё останется по-прежнему.
С этими словами она взмахнула кинжалом и срезала часть широкого рукава на левой руке, обнажив безупречно белую кожу.
Срезав ткань, Дуаньму Жун с лязгом бросила кинжал на землю. Слегка приподняв левую руку, она направилась прямо к стене из людей.
— Те, кто хочет прикоснуться, подходите и пробуйте! А те, кто не хочет — прочь с дороги гунян!
Ученики школы конфуцианства с самого начала обучения первым делом усваивали правило: «мужчинам и женщинам не подобает касаться друг друга»1. Что и говорить об обнажённой женской руке, если даже мимолётный взгляд на прилично одетую женщину в обычное время мог обернуться в лучшем случае десятками ударов дисциплинарными розгами, а в худшем — исключением из списков учеников и изгнанием из школы. Стоило Дуаньму Жун показать этот приём, как некоторые юноши тут же разомкнули руки и закрыли глаза. А те, кто был сообразительнее — кто из них посмел бы допустить хоть малейшее телесное прикосновение к дочери наставника Дуаньму? Стоило белой руке приблизиться, как ученики в светлых одеждах расступались один за другим. Дуаньму Жун то прорывалась вперёд, то отступала, и вскоре живая стена рухнула сама собой, более не в силах её сдерживать.
Конфуцианцы увидели, что Дуаньму Жун уже подошла к парадному залу, и каждый из них почувствовал себя опозоренным. Лицо Ян Куаньвэня и вовсе выражало крайний стыд и самобичевание. Находившиеся в зале Чжао Наньян, Синь Цюйзце, Ян Сунь и другие в глубине души находили ситуацию забавной, но, глядя на выражения лиц Дуаньму Цзиндэ и его дочери Дуаньму Жун, никто не решался рассмеяться. Цзин Тяньмин и Лю Би никак не ожидали, что их тётя Дуаньму окажется родной дочерью старца Дуаньму Цзиндэ. Они переводили взгляд то на Дуаньму Жун, то на Мао Цю, стоявшего позади с узлом вещей, и застыли с разинутыми ртами. Среди всех лишь Гай Не знал об этом ещё год назад, но сейчас его мысли бурлили, словно горный источник, и он хранил молчание. Гао Шижань, хоть и не понимал сути происходящего, по какой-то причине тоже выглядел крайне озабоченным.
На мгновение внутри и снаружи зала воцарилась тишина, подобная стоячей воде в пруду. Отец и дочь смотрели друг на друга без тени эмоций, а остальные несколько десятков человек замерли, словно вкопанные в землю деревянные столбы.
После долгого молчания Дуаньму Жун грациозной походкой вошла в зал, опустилась в поклоне и произнесла:
— Де, дочь пришла, чтобы попрощаться с Вами.
Старое лицо Дуаньму Цзиндэ оставалось необычайно суровым, ничем не отличаясь от обычного. Увидев Дуаньму Жун, он не кивнул и не покачал головой, а лишь чётко выговорил каждое слово:
— У меня нет такой дочери.
Несмотря на резкие слова, Дуаньму Жун ни на миг не отводила взгляда от Дуаньму Цзиндэ, словно стараясь насмотреться на него впрок.
— Де, взгляните на Ваше лицо. Вы всё так же плохо спите в последнее время? По-прежнему просыпаетесь каждые полтора шичэня?
Дуаньму Цзиндэ не ответил, лишь повторил:
— У меня нет такой дочери.
— Это лекарство, которое дочь приготовила специально для Вас, — Дуаньму Жун достала из правого рукава два аптекарских пузырька. Она не стала протягивать их Дуаньму Цзиндэ, а просто поставила на пол перед собой. — Если Вы будете принимать его, старый недуг непременно отступит.
— У меня нет такой дочери.
— Дочь пришла сегодня без каких-либо иных надежд, — сказала Дуаньму Жун. — Я лишь хотела в последний раз увидеть де перед тем, как покину город Гуйлин.
Чжао Наньян, Гай Не и остальные, услышав, что Дуаньму Жун собирается уйти, были поражены. Чжао Наньян только что изумился тому, что божественный лекарь Дуаньму Жун — дочь Дуаньму Цзиндэ, но это принесло ему и долю утешения. По крайней мере, в будущих сражениях с армией Цинь можно было рассчитывать на помощь великого лекаря через главу школы конфуцианства. Теперь же, услышав, что Дуаньму Жун немедленно уходит, он всем сердцем надеялся, что старец скажет хоть слово, чтобы удержать её.
Дуаньму Цзиндэ долго молчал. В это мгновение Цзин Тяньминю вдруг показалось, что на почетном месте в центре зала восседает не величественный глава школы конфуцианства, а всего лишь немощный старик.
Прошло более десяти лет с тех пор, как он в последний раз видел свою родную дочь. Глядя на неё сейчас, Дуаньму Цзиндэ всё ещё смутно видел в ней ту озорную девчушку, которая когда-то ластилась к нему. Но эта дочь не чтила семейные устои, пренебрегала женским долгом и сбежала из дома по собственной воле. Не говоря уже о том, чтобы находиться в одной комнате с посторонними мужчинами — она осмеливалась даже прикасаться к мертвым телам! О её поступках было известно всем, а от её доброго имени не осталось и следа — оно словно и не существовало вовсе. Дуаньму Цзиндэ не избегал взгляда Дуаньму Жун, но с его губ снова сорвалась та же фраза:
— У меня нет такой дочери.
— Сегодняшняя встреча — это вечное прощание, — Дуаньму Жун, казалось, знала наперёд, что отец будет твердить одно и то же. Она опустилась на колени и произнесла: — Дочь прощается с отцом.
Сказав это, она почтительно трижды коснулась лбом пола перед сидящим в центре Дуаньму Цзиндэ. Закончив, она не стала ждать, пока отец велит ей подняться, и, не обращая внимания на взгляды присутствующих, поправила подол юбки и встала.
— Шиди, пойдем, — Дуаньму Жун обернулась и позвала Мао Цю.
Под взглядами толпы она вышла из зала, но внезапно остановилась, словно что-то вспомнив. Она снова обернулась к Дуаньму Цзиндэ:
— Де! С тех пор как умерла моя а-нян, о Вас всегда заботились Вторая и Третья наложницы. — Дуаньму Жун указала на Шао Гуанцина, стоявшего третьим в ряду учеников, и продолжила: — Из всех детей Вы больше всего любите Гуанцина и всегда держите его при себе. Хоть он и рожден наложницей, его образованность и изящные манеры Вам по душе. Чтобы казаться предельно беспристрастным, Вы заставили Гуанцина носить фамилию Третьей наложницы — пусть будет так. Но Вторая и Третья наложницы заботились о Вашем быте десятилетиями. Если не за заслуги, то хотя бы за их тяжкий труд Вы должны их ценить. Что же до других братьев и сестёр — одних Вы презираете за грубость, других за глупость, а дочерей и вовсе всегда считали отрезанным ломтем. Все эти речи о том, что «отсутствие талантов у женщины и есть её добродетель», о «послушании отцу, мужу и сыну»2 — какая же это нелепость!
- «Мужчинам и женщинам не подобает касаться друг друга» (男女授受不亲, nánnǚ shòushòu bù qīn) — конфуцианская этическая норма, запрещающая физический контакт между посторонними мужчиной и женщиной. ↩︎
- «Послушание отцу, мужу и сыну» (从父、从夫、从子, cóng fù, cóng fū, cóng zǐ) — часть конфуцианского кодекса «трех послушаний», определяющего зависимое положение женщины на разных этапах её жизни. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
