— После того как ученик вернулся в свою обитель на Небесном дворе из храма Тайцин, он почувствовал глубокое беспокойство. Раз за разом обдумывая всё и проявляя крайнюю осмотрительность, я не мог понять, почему они поступили именно так.
— Сегодня на Небесном дворе повсюду кипит негодование, и одними лишь словами ученика это дело уже не разрешить. Посему сегодня я специально докладываю об этом второму шишу.
— Вскоре ученик применит силу во дворце Юйюй, и перед его вратами прольется кровь на три чи1, лишь бы защитить величие Небес. Если мои действия нанесут урон славе учения Чань или заденут лицо второго шишу, ученик после готов понести наказание.
— Но сегодня ученик обязан дать ответ бессмертным и богам Небесного двора!
— Ученик должен доказать им, что обещания Его Величества Юйди — не пустые слова, а план, начертанный учеником — не рисованная лепешка2.
— У ученика нет ни капли непочтительности к второму шишу!
— В моем сердце оба шишу пользуются равным глубоким почтением!
После этих слов Ли Чаншоу склонился и замер, и во всем мире воцарилась тишина.
Мертвая тишина.
Бессмертные учения Чань в этот миг смотрели на фигуру Ли Чаншоу с неописуемо сложным выражением лиц.
Цзюйлюсунь, который прежде твердо решил стоять на своем до конца, теперь был сбит с толку и в замешательстве.
Он собирался использовать «величие учения Чань» и довод о том, что «лицо святого нельзя легко оскорблять», чтобы обеспечить себе сегодня безопасность.
Но теперь Ли Чаншоу напрямую доложил об этом святому учения Чань, ясно дав понять, что сегодня перейдет к делу и не побоится, даже если кровь прольется на три чи…
В душе Цзюйлюсунь мгновенно лишился всякой уверенности.
Спокойствие в задних горах дворца Юйюй можно было расценивать как молчание святого.
Для учеников святого отсутствие запрета означало согласие!
— Цзюйлюсунь-шисюн, — раздался возглас впереди.
Стоявшему в толпе бессмертных Цзюйлюсуню на миг показалось, что все окружающие фигуры исчезли. Во всем мире словно остались лишь двое: он сам и Ли Чаншоу, который медленно поднимался с колен.
Ли Чаншоу в этот момент ничуть не скрывал своего гнева.
Сегодняшнее дело не имело отношения ни к «осторожности», ни к «самоуверенности».
Осторожность была лишь его методом действий, а «девяносто восемь процентов» — непоколебимым стремлением; это касалось характера, но не личной позиции и убеждений.
До обретения бессмертия его осторожность была скрытностью обычного человека на пике Сяоцюн;
После обретения бессмертия его осторожность стала трудами и расчетами в храме Морского бога;
Позже, когда его положение становилось всё выше, а путь — всё яснее, осторожность вросла в кости, превратившись в ту самую осмотрительность, о которой слагали легенды.
Но сегодня Ли Чаншоу вдруг обнаружил, что его благоразумие, осмотрительность и стремление учесть каждую мелочь стали слабостью, которой пользуются другие, чтобы строить козни против него и его близких.
Он делал всё основательно, чувствовал сильную принадлежность к учению Дао, приложил все силы, чтобы заключить договор о ненападении, не желая видеть междоусобицу…
Смехотворно.
Сейчас самым осторожным выбором было воспользоваться поводом, чтобы явить часть своей истинной силы. Нужно было выставить напоказ своё происхождение, накопленное влияние, а также мощь, которую он мог контролировать или заимствовать.
Пусть они хорошенько взвесят, чего можно касаться, а чего нельзя!
Мир Первозданного хаоса невероятно опасен именно из-за своего правила: прав тот, чей кулак больше.
Победитель древних времен Даоцзу и победители стародавних времен Шестеро святых — разве не проложили они себе путь кулаками?
Ли Чаншоу всегда находился под сенью защиты святого.
Но когда влияние стоящего за ним святого нивелируется влиянием святого со стороны врага, всё равно приходится полагаться лишь на собственные способности.
Конечно, раскрывать всё было невозможно, следовало сохранить кое-какие козыри.
Ли Чаншоу встал, убрал бумажного даоса «Тайбай Цзиньсин» и, не отрывая взгляда от Цзюйлюсуня, произнес:
— Цзюйлюсунь-шисюн, неужели ты не слышишь, что я взываю к тебе?
Цзюйлюсунь подсознательно опустил голову. Его сердце Дао, которое он закалял с древних времен, в этот миг пришло в смятение, и он изо всех сил старался сохранить спокойствие на лице.
Топ!
Цзюйлюсунь вдруг почувствовал, как кто-то задел его плечо. Нахлынул поток бессмертной силы, и Цзюйлюсунь невольно сделал два шага вперед. Двое бессмертных учения Чань, стоявших впереди, расступились, и он оказался перед строем.
Проходивший сзади, заложив руки за спину, Тайи-шибо побрел прочь с таким видом, будто он просто случайно шел мимо.
Ли Чаншоу прямо сказал Цзюйлюсуню:
— Следуй за мной на Небесный двор для суда.
— Для суда?
Цзюйлюсунь поднял глаза на Ли Чаншоу, и на его довольно заурядном лице отразилось недоумение.
— Я не понимаю, о чем говорит Чангэн-шиди. Последние годы я совершенствовался в пещере Фэйюнь на горе Цзялун, что же произошло…
Ли Чаншоу внезапно прервал его:
— Ты ставишь под сомнение слова моего наставника?
— Как… как такое можно говорить? — нахмурился Цзюйлюсунь. — Я также безгранично уважаю старшего шибо!
— Наставник вычислил, что это дело твоих рук.
Глаза Цзюйлюсуня округлились:
— Это невозможно! Наверняка кто-то выдал себя за меня. Я даже не знаю, что случилось, ведь я только что вышел из затвора.
— Только что вышел из затвора?
Голос Ли Чаншоу внезапно стал ледяным. Цзюйлюсунь вскинул взгляд и увидел, что в глазах стоявшего перед ним молодого даоса засиял божественный свет лазурно-голубого цвета.
Небо и земля в радиусе десяти тысяч ли внезапно потемнели, и в восточном небе проступила сияющая звезда.
Обрушилось безмерное величие Небес, и эта огромная звезда испустила два луча пурпурного света, окутав ими Ли Чаншоу и Цзюйлюсуня.
Вокруг Цзюйлюсуня проявилось очарование Дао, полностью обнаружив мощь великого мастера древних времен. С гневом в глазах он заговорил первым:
— Чангэн-шиди, ты не заходи слишком далеко в своем притеснении! Я тоже слушал проповеди Дао у ног учителя и прихожусь тебе старшим братом!
Ли Чаншоу не ответил и сделал шаг вперед.
В рукаве Цзюйлюсуня ярко воссиял бессмертный свет, и бессмертная веревка, подобно юркой змее, вылетела наружу, устремляясь прямо к Ли Чаншоу!
Чжао Гунмин и Юйдин Шисюн при виде этого тотчас приготовились вмешаться!
Хотя они принадлежали к разным учениям, Чань и Цзе, в этот миг их цель была едина: защитить Ли Чаншоу от этого магического сокровища.
Но!
Они опоздали!
Чжао Гунмин, Юйдин Шисюн и даже стоявшие ближе всех к Цзюйлюсуню мастера учения Чань опоздали с ударом!
Всё потому, что Ли Чаншоу действовал еще стремительнее.
Едва Цзюйлюсунь выпустил веревку, как краем глаза уловил холодный блеск. Под ногами бесшумно скользнуло лазурно-голубое очарование Дао. Его дух и тело, словно только что оправившиеся от тяжелой раны, вдруг ощутили, что не могут применить и малой доли бессмертной силы!
Всегда разящая без промаха Веревка, связывающая бессмертных, внезапно обмякла!
Это…
Великое Дао Равновесия Ли Чангэна!
Неужели он в такой степени уравнял его с обычным смертным…
Пух!
Раздался негромкий звук. Цзюйлюсунь увидел, как золотой замок в форме наконечника стрелы вошел ему в спину и вышел из груди. Он был обагрен его кровью, а дух Юаньшэнь оказался мгновенно подавлен.
- сюэ-цзянь сань-чи (血溅三尺, xuè jiàn sān chǐ) — образное выражение, означающее готовность к решительному кровопролитию или суровому возмездию. ↩︎
- хуа-бин (画饼, huà bǐng) — китайское образное выражение, означающее пустые, несбыточные обещания. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
