Тени людей непрерывно подлетали из-за пределов великого построения. Большинство из них имели облик врожденных тел Дао, но некоторые сохраняли звериную или духовную форму; казалось, это были не просто люди или демоны, но и представители самых разных духовных рас.
При беглом ощущении рифмы Дао этих приходящих и уходящих теней казались необычайно плотными — любого из них, взятого наугад, можно было назвать мастером.
Это заставило Ли Чангэна вспомнить эпоху, когда Дало ходили повсюду, а Золотых Бессмертных было много, как собак, — времена, когда пространство между Морем Хаоса и Хунхуаном было необычайно оживленным.
Конец далекой древности, начальное бедствие Дракона и Феникса.
В то время, стремясь избежать великой войны трех родов — Дракона, Феникса и Цилиня, врожденные великие таланты и мастера всех путей по большей части обитали на окраинах Хунхуана.
Тогда Саньцин уже стали учениками Хунцзюнь Даоцзу. Даоцзу основал учение Сюаньмэнь; лишь позже, во время проповедей в дворце Цзысяо и слияния с Дао, он переименовал Сюаньмэнь в Даомэнь.
Когда же Ли Чангэн увидел знакомый «вихрь» в центре этого поселения, он окончательно убедился в том, какое время и место явлены в этом сновидении.
Конец далекой древности, город Сюаньду.
Пока Ли Чангэн оглядывался по сторонам, и в его сердце рождались глубокие чувства, из-за угла ближайшей улицы вышел старый даос с могучим телосложением и тепло улыбнулся Ли Чангэну.
Даоцзу, Хунцзюнь.
Ли Чангэн, опустив голову, совершил приветствие Дао и, не говоря ни слова, неспешно направился к нему.
Хунцзюнь Даоцзу с улыбкой кивнул и сказал Ли Чангэну:
— Следуй за мной.
— Слушаюсь, — Ли Чангэн соблюдал этикет ученика: спрятав руки в рукава и склонив голову, он последовал за Даоцзу в переулок.
После множества поворотов Хунцзюнь Даоцзу толкнул две створки деревянных ворот и привел Ли Чангэна в усадьбу, усаженную изумрудным бамбуком.
Убранство маленького дворика было весьма изысканным: ручей с плавающими чашами1, выложенный галькой, и расставленные повсюду декоративные камни. Когда ветер проносился по саду, листья бамбука издавали тихий шорох, отсекая внешний шум.
Хунцзюнь Даоцзу подвел Ли Чангэна к текущей воде, призвал две подушки для медитации и низкий столик, после чего уселся сам.
— Садись.
— Благодарю, шицзу, — негромко ответил Ли Чангэн и, приподняв подол длинного халата, сел напротив Хунцзюнь Даоцзу.
Хунцзюнь Даоцзу тихо рассмеялся и произнес:
— Как ты считаешь, каким получилось это сновидение, созданное мною?
— Сновидение, сотворенное шицзу, весьма реально, — Ли Чангэн улыбнулся с некоторой скованностью. — Оно почти способно принять ложь за истину2.
Хунцзюнь рассмеялся:
— Почему мне кажется, что в девяти целых восьми десятых случаев ты только и делаешь, что иронизируешь надо мной?
Ли Чангэн: …
— Ученик не смеет.
— Не смеешь? А чего ты еще не смеешь?
Хунцзюнь Даоцзу со смехом вздохнул:
— Ты превратился в Дуньцюй-и, Небесное Дао не может тебя уничтожить, и в будущем ему останется лишь позволить тебе уйти.
Ты прямо у меня на глазах превратился в малого сорванца, которого я вынужден называть братом по Дао.
Воистину, ты достаточно хитер.
Ли Чангэн с серьезным видом сказал:
— Какими бы ни были цели шицзу, то, что я имею сегодня, по большей части является результатом вашего содействия. Шицзу призвал меня сюда, должно быть, не для того, чтобы снова убеждать ученика верить вам, поэтому прошу, нет нужды в подобных речах. Ученик на самом деле весьма восхищается шицзу.
Хунцзюнь Даоцзу немного помолчал и промолвил:
— Раз так, давай поговорим начистоту. Я спрошу тебя: то, что ты сказал в тот день во дворце Цзысяо о том, что Император людей подавил последнюю волю бога Паньгу — были ли это искренние слова, идущие от твоего сердца?
— Это лишь догадки и выводы ученика.
— То есть это не были искренние слова, — рассмеялся Хунцзюнь Даоцзу. — Мне действительно любопытно, сколько всего ты увидел через ту нить Изначальной фиолетовой ци в изначальном духе Куньпэна.
Ли Чангэн уставился на узоры низкого столика и заговорил:
— Ученик увидел не так уж много, во всяком случае, не больше, чем почтенные святые. Но, шицзу, ваше прямое вмешательство в мысли Императора людей было действительно излишним.
— Ты прекрасно знал, что выступление Суйжэня приведет к его собственному разрушению, но все равно отправился в Пещеру Огненных Облаков просить Трех Владык и Пять Императоров. Разве это тоже не было чересчур?
Ли Чангэн ответил:
— У ученика не было иного выхода. Только так шицзу в тот момент мог отступить на шаг и вернуться к этой шахматной партии. Вместо того чтобы говорить, будто ученик ходил просить старшего Суйжэня, лучше сказать, что шицзу ради этой сцены использовал узловую точку великого бедствия, а также преимущество того, что шицзу в любой момент может выйти за рамки правил. В расчетах шицзу одно действие часто позволяет достичь нескольких целей, при этом нет деления на главные и второстепенные — именно этим ученик восхищается больше всего. Ученику до этого еще очень далеко.
— Ты и впрямь метишь в меня своими иносказаниями, ха-ха-ха-ха!
Хунцзюнь Даоцзу, поглаживая бороду, громко рассмеялся и продолжал качать головой, охваченный чувствами.
Когда смех утих, в глазах Хунцзюня промелькнуло некое сожаление, и он произнес:
— На самом деле мы с тобой не враги. Если бы у меня был выбор, то нам не пришлось бы противостоять друг другу; я искренне хотел бы оставить тебя подле себя и обучать. К сожалению, Чангэн, мы с тобой сейчас в конечном счете стоим на двух противоположных сторонах. Его записи ты, должно быть, уже читал. Тот твой земляк был моим близким другом, вот только в те годы у нас возникли разногласия, что в итоге привело к схватке не на жизнь, а на смерть. Ты отличаешься от него. Если быть точным, ты даже более выдающийся. Он оказал на меня глубокое влияние, но в тебе я увидел свет, не похожий на его.
Ли Чангэн сказал:
— Живые существа не бывают одинаковыми. Благодарю шицзу за похвалу.
Хунцзюнь продолжал медленно говорить:
— Что касается дела Императора людей, я действительно виноват перед человеческим родом. Трон Небесного Императора должен был принадлежать Суйжэню, но я, ради удобства контроля над Небесным Судом, отдал его Хаотяню. Великое бедствие Освящения Богов также было продвинуто мною из тени; я хотел превратить учение Цзе в опору для Небесного Суда и Небесного Дао, чтобы тем самым укрепить порядок Небесного Суда. Тот Дисинь… все его предыдущие девяносто девять жизней находились под моим расчетом именно для того, чтобы его характер в этом воплощении развивался согласно начертанному мною чертежу.
Ли Чангэн в недоумении спросил:
— Шицзу, почему вы во что бы то ни стало хотите придерживаться этого сценария?
Хунцзюнь Даоцзу серьезно ответил:
— Потому что это выгодно для Неба и Земли, и среди бесчисленных путей, вычисленных Небесным Дао, это тот путь, на котором Небо и Земля смогут просуществовать дольше всего. В прошлый раз ты спрашивал меня, каковы на самом деле отношения между мной и Небесным Дао — фактически, тогда ты был прав. Я и есть Небесное Дао, а Небесное Дао — это я. Различие лишь в том, что в Небесном Дао существуют и другие воли, но моя воля занимает главенствующее положение.
— Сегодня я призвал тебя в это сновидение и говорю все это лишь для того, чтобы ты понял: определяя Небесное Дао или меня, не нужно использовать понятия добра и зла. Что есть добро и зло? Я желаю с помощью великого бедствия Освящения Богов собрать силу живых существ, чтобы сильнейшие из них служили Небесному Суду и, в свою очередь, укрепляли порядок Небесного Дао;
- 曲水流觞 (qū shuǐ liú shāng) — «плавающие чаши в извилистом ручье», древний китайский обычай развлечения интеллектуалов, при котором участники рассаживались вдоль ручья, а по воде пускали чашу с вином. ↩︎
- 以假乱真 (yǐ jiǎ luàn zhēn) — «выдавать ложь за истину», фразеологизм, означающий нечто настолько искусно сделанное, что его невозможно отличить от подлинника. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
