Глава семьсот двадцать первая. Разорвать раны!
Хлоп!
Раздался негромкий звук, и бессмертный, только что столь изящно явившийся миру, теперь, словно деревянная марионетка, тяжело рухнул на высокий помост, подняв облако пыли.
От этого падения;
У Цзян Шана нервно задрожали веки, Ян Цзянь тут же сложил руки в приветствии и склонил голову, а в прежде пустых глазах Дацзи забрезжил слабый огонёк. Столпившиеся поблизости жители Шан сбились в кучу, ища защиты друг у друга.
Ли Чангэн взмахнул рукой, и обломки печати Фаньтянь были «поглощены» пустотой Цянькунь. Он убрал их этим способом, намереваясь по возвращении подпитать ими силу Пяти Стихий Земли на пике Сяоцюн.
— Дядя Чанъань!
Сяо Нэчжа, паря на Ветряных и Огненных Колесах, пулей бросился к нему.
На прежде бесстрастном лице Ли Чаншоу промелькнула тень улыбки. Когда Нэчжа подлетел ближе, он протянул руку, взъерошил ему волосы и произнес:
— Ступай позови своего наставника и остальных, они на юго-западе.
— Есть!
Нэчжа отозвался, не спрашивая, зачем они нужны, и сразу умчался на юго-запад.
Ли Чаншоу сохранял свой истинный облик, но исходящее от него величие заставляло собравшихся практиков-ляньциши не сметь поднять глаз. Не спускаясь, он приказал:
— Ян Цзянь, перенеси этот помост на пустырь за городские стены. Не повреди на нем ничего.
— Слушаюсь! — твердо ответил Ян Цзянь. Он спрыгнул на платформу и холодно выкрикнул: — Тем, кто на помосте — не двигаться!
Сказав это, он топнул левой ногой, а правую руку простер перед собой. Весь помост вместе с каменным основанием и землей толщиной в три чжана плавно поднялся в воздух. Цзян Шан, барабанщики и чиновники Чжоу даже не почувствовали тряски.
Ян Цзянь одной рукой поддерживал этот «парящий остров» и медленно летел к окраине города.
Видели ли когда-нибудь простые люди из Чжаогэ подобное зрелище? Они все как один пали ниц, выкрикивая славословия бессмертным.
Смертные преклоняются перед бессмертными — вполне естественное явление.
Ли Чаншоу посмотрел на Святую Матерь Хуолин и сказал: — Ты тоже иди.
Святая Матерь Хуолин поспешно сложила руки в даосском приветствии: — Благодарю младшего дядю-наставника Чангэна за спасение жизни.
— Угу, — отозвался Ли Чаншоу и, не говоря больше ни слова, полетел на облаке за пределы города, заложив руки за спину.
Вскоре помост устойчиво замер на опушке горного леса. Ли Чаншоу сел, скрестив ноги, прямо в воздухе и стал спокойно ждать.
Силы Гуанчэнцзы были полностью запечатаны. Сейчас он лежал перед Дацзи, не в силах пошевелиться; его юаньшэнь и душа утратили связь с внешним миром — состояние, подобное глубокому обмороку у смертного.
Ян Цзянь, скрестив руки на груди, стоял в углу помоста, подобно божеству-хранителю врат.
Цзян Шан оглядывался по сторонам, и ему оставалось лишь успокаивать чиновников Чжоу, которые едва не потеряли лицо от страха, да расставлять барабанщиков в качестве охраны.
Стоит признать, что за годы испытаний в мире смертных Цзян Шан стал достойным тайши. Приказы он отдавал умело и четко.
Однако взгляд Ли Чаншоу, упавший на Цзян Шана, все же был полон сдержанного гнева.
Карма. Окутавшая юаньшэнь карма уже начала сокращать срок его жизни. Таковы были последствия приема пилюль Линьюань1, которые из-за искусных манипуляций Гуанчэнцзы всей тяжестью легли на Цзян Шана, оборвав его и без того шаткий путь к бессмертию.
С этого момента, даже если Цзян Шан будет совершать по одному доброму делу в день, по истечении срока жизни ему не избежать визита в восемнадцать слоев преисподней.
Оставалось только позже построить в его честь храм, чтобы накопить заслуги от благовоний и подношений и хоть как-то уравновесить эту карму.
На этот раз Гуанчэнцзы…
Даже если явится второй старший дядя-наставник, он не сможет его спасти!
Если Небесные правила не касаются «старшего брата», то такие правила и вовсе не нужны.
На самом деле, с определенной точки зрения Ли Чаншоу тоже пребывал в глубоких сомнениях.
«Защищать Небесный чертог — значит защищать Небесное Дао. А защита Небесного Дао лишь усложнит задачу по его исправлению в будущем».
Но у Ли Чаншоу были свои стандарты поведения, и он не собирался отказываться от своих принципов. Он искал более надежный и всесторонний способ решения проблем.
Тронуть перерождение его наставника — значило нарушить этот принцип.
Накормить простых воинов так называемыми пилюлями бессмертия — значило пронзить его стандарты насквозь.
Надо же!
Он тратил столько усилий, чтобы в своей великой битве против Небесного Дао уберечь Шэнму Нюйва и простых людей, чтобы им не пришлось сражаться, чтобы их не коснулись беды, а в нужный момент они могли даже помочь Небесному Дао.
Разве делал он это не ради того, чтобы вернуть долг предшественнику Суйжэнь-ши?
Разве не потому, что сам был выходцем из смертных и, видя, как они отчаянно борются за жизнь в мире Хунхуан, становясь лишь «инструментами» для сбора благовоний, чувствовал в глубине души негодование?
Разве не потому, что тогда у него не было выбора, и он был вынужден просить старшего Суйжэнь-ши вмешаться, что привело к гибели того, и сердце Ли Чаншоу теперь терзала вина!
Гуанчэнцзы прекрасно знал, как дорог ему человеческий род.
Ли Чаншоу истребил древних демонов, участвовал в походе людей против Неба, разработал для мирского южного континента «Соглашение бессмертных» и «Разделение бессмертных и мирян», установил множество Небесных законов, в центре которых стоял человек…
Учение Чань видело всё это!
Ради чего он это делал?
Ради людей.
Гуанчэнцзы, столь проницательный и расчетливый, чье мастерство в интригах с лихвой компенсировало даже то, что по силе в магических дуэлях он уступал другим старшим ученикам трех учений, — неужели он этого не знал?
Неужели не понимал?
Когда Ли Чаншоу сидел на пике Сяоцюн и видел, как Гуанчэнцзы привел посланника Вэй Цзыци в лагерь Чжоу, как он заставил Цзян Шана использовать пилюли Линьюань…
Если бы его не сдерживало спокойствие сердца Дао, давление бы точно подскочило!
Неужели ради того, чтобы выслужиться перед Даоцзу и Небесным Дао, можно отбросить все принципы и забыть о своей репутации «человека великой благодати»!
Неужели в учении Чань думают, что он всё это время был слеп?
Ли Чаншоу лишь дорожил единством даосских школ, дорожил глубокой дружбой своего учителя с вторым и третьим старшими дядями-наставниками, поэтому всегда относился к учению Чань с почтением.
Но если взглянуть на этот Великий крах Освящения богов под другим углом…
В учении Чань все прекрасно знали, что с Жаньдэном что-то не так, но, прикрываясь тем, что «Жаньдэн был назначен заместителем главы учения самим учителем еще в древности», позволяли ему творить произвол. Это привело к бесчисленным конфликтам между учениями Чань и Цзе за десятки тысяч лет.
Учение Чань считало себя мудрым, делая Жаньдэна козлом отпущения, хотя на самом деле всё происходило с молчаливого согласия Юаньши Тяньцзуня.
Более того, Жаньдэн, Вэньшу и прочие ученики Чань, чья подозрительность была очевидна, были всего лишь открытыми фигурами в игре Западного учения.
Когда Ли Чаншоу обрел силу и поддержку учителя, он искусно противопоставил Небесный чертог Западному учению, сделав последнее «противником Неба» и подвергнув его сокрушительным ударам.
Учение Чань же в это время занимало двусмысленную позицию.
Они вставляли палки в колеса в Кровавом море, с недовольством принимали договор о ненападении, мешали Ян Цзяню громить горные врата Запада, а когда учение Цзе уничтожало Западное учение, они под предлогом «равновесия» спешили тем на помощь!
Он действительно слишком долго терпел Гуанчэнцзы и всё учение Чань.
Неужели разделение Трех Чистых в древности произошло лишь из-за разногласий в наборе учеников?
Конечно нет, это лишь досужие толки мира Хунхуан. Еще до того, как Ли Чаншоу стал Золотым Бессмертным, он понял, какой конфликт скрывался за этим.
Это было абсолютное столкновение идей главы учения Тунтяня и Юаньши Тяньцзуня!
В то время, строя свои расчеты, он заменял имена Шести Святых «символами». Кодовым именем Юаньши Тяньцзуня был кубок из светящегося нефрита, а кодовым именем Тунтяня — бамбуковая корзина.
В этом не было скрытого смысла: корзина Тунтяня означала, что все усилия окажутся напрасными — сколько бы ни было учеников, подобно водам четырех морей, согласно изначальному сценарию Освящения богов, в итоге их почти не останется, корзина их не удержит.
Символ кубка из светящегося нефрита был еще проще — это был всего лишь «бэйцзюй»2.
Логика была проста.
Юаньши Тяньцзунь, принимая учеников, смотрел на чистоту их происхождения и глубину благодати.
А кто определяет происхождение и благодать?
Небесное Дао.
Глава учения Тунтянь принимал всех без разбора, глядя лишь на склонности и способности, стремясь вырвать шанс на спасение для всех живых существ.
Что же он делал?
Он ни во что не ставил Небесное Дао, используя собственную силу, чтобы дать шанс тем, кто должен был погибнуть, и открыть путь к долголетию для практиков, не обладающих великой благодатью.
- Линьюань-дань (临渊丹, línyuán dān) — пилюля «Приближения к бездне», истощающая жизненные силы ради временного могущества. ↩︎
- Бэйцзюй (杯具, bēijù) — буквально «набор чашек» или «посуда», в интернет-сленге омофон слова «трагедия» (悲剧, bēijù). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
