Когда Великое бедствие Божественного возведения только разразилось, трудности, с которыми столкнулось учение Цзе, заключались в отсутствии сокровищ, способных подавить кармическую удачу, и в нестабильности участи самих учеников, из-за чего те могли легко обратиться в прах в пламени катастрофы.
Кто определяет кармическую удачу?
Ее тоже определяет Небесное Дао.
Кармическая удача представляет собой признание живого существа Небесным Дао; она обратно пропорциональна сопротивлению, с которым это существо сталкивается в процессе самосовершенствования между Небом и Землей: чем выше удача, тем меньше преград.
Скрытая логика здесь такова: лишь те существа, что признаны Небесным Дао, могут обрести долголетие, те же, кого Дао не одобряет, обречены на увядание.
Юаньши Тяньцзунь до конца постиг эту истину и стал действовать сообразно воле Небес.
Глава учения Тунтянь тоже постиг это, но, глядя на живых существ, исполнился сострадания. Он встал перед ними и произнес:
— Идите за мной, непременно станете святыми, я смогу вас защитить.
Так называемое Великое бедствие Божественного возведения — не что иное, как организованная Небесным Дао облава на тех, кто идет против воли Небес, не что иное, как отсев живых существ.
Подчинившийся судьбе обретает долголетие, воспротившийся ей превращается в пепел катастрофы1.
Разделение Саньцин лишь внешне было вызвано разногласиями в подходе к обучению учеников; на деле же двое святых вступили на два разных пути, и этот раскол стал неизбежным следствием их диаметрально противоположных характеров.
Святой Тайцин пребывал в состоянии цинцзин увэй2, не давал своему единственному ученику ни имени, ни почетного прозвища и лишь безмолвно взирал на Три Мира с высоты Девятых Небес.
Его не заботили идейные расхождения двух младших соучеников, не трогала вражда между учениями Чань и Цзе. Его волновало лишь то, будут ли живые существа в этом мире полностью подавлены Небесным Дао, и насколько «живыми» останутся их истинные духи в Трех Мирах.
Вот почему Ли Чангэн говорил, что его учитель унаследовал завещание бога Паньгу.
На самом деле, между строк это означало, что Юаньши Тяньцзунь предал волю бога Паньгу, Небесное Дао и Даоцзу похитили плоды сотворения мира, а Глава учения Тунтянь…
Был слишком подвластен порывам чувств, и ему недоставало широты взгляда на общую картину.
Ли Чангэн до последнего не хотел касаться этого вопроса, но сейчас обстоятельства, в которых он оказался, стали невыносимо тяжелыми.
Воистину, невыносимо тяжелыми.
Даоцзу лично явился на пик Сяоцюн, намеренно ведя с ним схватку и игру на пустом месте. По сути, он вынуждал его сделать выбор: либо нанести удар сейчас, либо немедленно уйти.
Даоцзу использовал жизни тех, кто был дорог Ли Чангэну на пике Сяоцюн, чтобы заставить его принять решение.
Даоцзу использовал жизнь Юнь, угрожая ему и вынуждая сделать выбор!
Просветленное сердце Дао: Перезапуск.
Ли Чангэн мысленно вздохнул и, опустив взгляд на Гуанчэнцзы, позволил презрительной усмешке коснуться своих губ.
Почему Гуанчэнцзы вдруг стал таким дерзким?
На самом деле, та крупица стойкости, что еще оставалась в Гуанчэнцзы, была раздавлена догматами учения Чань, его вторым шибо Юаньши Тяньцзунем и самим Небесным Дао.
Он убедил себя, что «все это во благо учения Чань», но при этом совершал поступки, угодные Небесному Дао.
И когда Небесное Дао и Даоцзу достигли своей цели, Даоцзу вновь выставил Гуанчэнцзы в качестве мишени, вынуждая Ли Чангэна выступить против него, чтобы спровоцировать раскол в Даосизме и завершить последнюю катастрофу Божественного возведения.
Если говорить о доле зла, то Гуанчэнцзы и Небесное Дао делили его в пропорции три к семи.
В этот миг Даоцзу, должно быть, сидел в Пурпурной бамбуковой роще и с улыбкой наблюдал за происходящим.
Ли Чангэн невольно горько усмехнулся про себя.
Должно быть, Даоцзу прознал о его попытках объединить учения Чань и Цзе, и именно поэтому он подстрекнул Гуанчэнцзы, желая заранее выдворить Ли Чангэна.
Слияние Чань и Цзе по сути своей означало, что учение Цзе увлечет за собой учение Чань для совместного противостояния Небесам.
Саньцин и три артефакта, созданные из Топора Сотворения, были необходимы для того, чтобы сразить Небеса.
Это вмешательство Даоцзу стало для Ли Чангэна последним шансом перед тем, как он покинет пределы мира Хунхуан, последней возможностью перед началом полномасштабного контрнаступления.
Сможет ли он поднять шансы на успех до восьмидесяти или даже девяноста процентов, зависело от того, удастся ли ему сейчас заставить второго шибо явиться и открыто заявить о своей позиции.
Если Юаньши Тяньцзунь выберет путь Саньцин против Небес, Ли Чангэну, возможно, даже не придется уходить.
Если же Юаньши Тяньцзунь продолжит отделываться речами о «благой судьбе» и «врожденных корнях», Ли Чангэну останется лишь довести противостояние второго и третьего шибо до абсолютного предела, чтобы развеять последние иллюзии в сердце третьего шибо.
Так можно было хоть немного увеличить вероятность успеха в последующем плане.
С этого мгновения в мире Хунхуан существуют лишь два лагеря!
Небеса.
И Живые Души.
— Владыка Синцзюнь!
Снизу донесся голос Цзян Шана. Ли Чангэн, погруженный в раздумья о великих делах, с холодным выражением лица глянул вниз, отчего Цзян Шан вздрогнул и едва не рухнул на колени.
Ли Чангэн поспешно скрыл свои чувства и одарил Цзян Шана мягкой улыбкой.
— У Цзян Тайши есть ко мне наставления?
— Не смею, не смею, — Цзян Шан поспешно сложил руки в приветствии дао-и и поднялся на облаке на полчжана, показывая, что говорит с Ли Чангэном как практикующий учения Чань.
Цзян Шан произнес: — Владыка Синцзюнь, позвольте мне набраться смелости и спросить, почему вы внезапно… внезапно обрушились на старшего соученика Гуанчэнцзы? Неужели из-за того, что брат Гуанчэнцзы собирался нанести удар по шимэй Холин?
Скрывавшаяся неподалеку Святая Матерь Холин при этих словах мгновенно оживилась и уставилась на Ли Чангэна с робкой надеждой во взгляде.
Ли Чангэн ответил: — И так, и не так.
— Как это понимать?
— Если бы я позволил брату Гуанчэнцзы убить племянницу по Дао Холин, боюсь, сегодня не удалось бы избежать великой битвы между учениями Цзе и Чань. Удача катастрофы Божественного возведения еще не исчерпана, и сегодня многим бессмертным суждено было бы обратиться в пепел. Но это была лишь причина моего немедленного вмешательства, и на разрушении печати Фаньтянь инь всё могло бы закончиться. Пленил же я брата Гуанчэнцзы из-за дела о пилюлях Линьюань.
Цзян Шан невольно остолбенел: — Откуда вы…
— Я наблюдал за всем, просто в тот момент меня сдерживала одна великая личность, и я мог лишь наблюдать.
Ли Чангэн улыбнулся Цзян Шану и сказал: — Не спрашивай лишнего. Если хочешь судить Да-цзи, продолжай, но лучше всё же подождать: сейчас здесь еще недостаточно шумно.
Цзян Шан взглянул на Да-цзи. По чистой случайности она тоже подняла голову и посмотрела на него; в ее глазах промелькнуло замешательство и растерянность, которые тут же сменились ясностью, и она вновь опустила голову, храня молчание.
Ли Чангэн громко произнес: — Душа Дисиня уже отправлена мною на платформу Божественного возведения. Можно сказать, что несчастье обернулось для него благом: когда на платформе будет воссоздано его тело, он обретет уровень совершенствования Истинного Бессмертного. В будущем, став небожителем Небесного Двора, он обретет почти вечную жизнь, что куда спокойнее доли прежних правителей царства Шан.
В глазах Да-цзи блеснул огонек, она всё так же сидела с опущенной головой, но на ее губах заиграла едва заметная чарующая улыбка.
Цзян Шан спросил: — Синцзюнь, если Да-цзи казнят, сможет ли она тоже попасть на платформу Божественного возведения?
— Не факт, — равнодушно отозвался Ли Чангэн. — Это еще не решено. Сначала вынесем приговор Гуанчэнцзы, а потом обсудим остальное.
Вы… вынести приговор?
Цзян Шан невольно задрожал всем телом.
Вынести приговор старшему ученику учения Чань? Куда же тогда девать лицо главы учения Чань, его собственного учителя?
С юго-запада одна за другой неслись полосы света. На вид они казались грозными, но на деле каждая летела медленнее предыдущей.
А прямо с востока приближалось еще больше сияющих вспышек, и волны знакомого могущественного давления уже начали распространяться повсюду.
Учения Чань и Цзе выходят на сцену.
***
Руины башни Чжайсин.
Золотой свет плавно проскользнул сквозь синеву небес, превратившись в облаченную в доспехи воительницу Небесного Двора.
Юцинь Сюанья опустилась на обугленный пол и, глядя на сидящее там тело, всё еще опирающееся на меч, не смогла сдержать тихого вздоха.
Ее предок сказал:
— Пусть остались сожаления и недочёты, но, пожертвовав собой ради сохранения чести, ты не посрамил имени Человеческого Владыки. О твоем третьем сыне Цзы Гэне я позабочусь сама. Пусть Шан и утратила кармическую удачу Человеческого Владыки, храм предков будет сохранен. Мое имя — Сюанья, а Ци был моим соплеменником. Среди всех потомков Ци, которых я видела за эту тысячу лет, ты — один из самых выдающихся.
Едва она договорила, налетел легкий ветерок, и почерневшее тело медленно рассыпалось кучей серого праха.
Как говорится:
Основы государства клонятся к закату, не вернуть былого,
Походы на восток расширили пределы, но лишь множили рабов.
В пятьдесят лет завоевал красавицу Су,
Да только во дворце Ван-е не хватало умелых певцов и танцоров.
В ночном дожде при Муе явил он удаль героя,
Не желая уходить на восток, сжёг башню Чжайсин.
Но увы, преемник установил обряды Чжоу,
И книжники веков заклеймили его позором.
- Цзехуэй (劫灰, jiéhuī) — «пепел катастрофы», субстанция, остающаяся от существ и предметов после завершения великого цикла (кальпы) или разрушительного бедствия. ↩︎
- Цинцзин увэй (清静无为, qīngjìng wúwéi) — даосский принцип «чистоты и недеяния», означающий следование естественному порядку вещей без искусственного вмешательства. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
