Хотя это дело и было важным, Лао-цзюнь вовсе не был бессердечным.
Не стоит смотреть на то, что в обычные дни Лао-цзюнь был суров и не склонен к шуткам — как воплощение святого, шествующее между небом и землей, он повсюду являл собой образец высшего величия.
На самом же деле Лао-цзюнь был очень добр и никогда не отказывал в просьбах своим ученикам.
Будучи величайшим мастером по созданию артефактов и алхимиком во всем мире Хунхуан, Лао-цзюнь в одиночку взял на себя всё «тыловое обеспечение» учения Людей. От девятикратно преобразованных золотых пилюль до малых копий, карающих богов — то, что Ли Чаншоу сегодня обладал силой, позволяющей бросить вызов Даоцзу, несомненно, было заслугой поддержки Лао-цзюня.
И по сей день Даоцзу не осмеливался по своей воле трогать Лао-цзюня, что косвенно доказывало: сам по себе Лао-цзюнь был весьма грозен.
Когда Тайцин-лаоши отправился в дворец Цзысяо на битву с Даоцзу, он не стал призывать Лао-цзюня обратно.
На самом деле причина была проста: истинное тело Тайцин-лаоши уже было достаточно могущественным. С помощью Лао-цзюня или без неё — он в любом случае мог подавить Даоцзу, который уже давно был скован обратной связью Небесного Дао.
Трудность этого дела заключалась лишь в невозможности отделить Даоцзу от первоисточника Неба и Земли; если убить Даоцзу, то пришлось бы заново сотворять мир Хунхуан, и тогда все существа ниже уровня Золотого Бессмертного погибли бы.
В сражении, где упор делался лишь на грубую силу, совершенно не оставалось места для маневра.
И именно в этом заключался важный смысл существования Ли Чаншоу.
Подобно тому как запихивают слона в холодильник, Ли Чаншоу нужно было лишь «открыть дверцу» — то есть «отделить Даоцзу от первоисточника Неба и Земли», а после этого Ли Чаншоу мог бы и вовсе не вступать в бой.
Конечно, Ли Чаншоу не собирался возлагать все надежды на «надежду», которая не была полностью подтверждена, и сам подготовил несколько козырей для борьбы с Даоцзу.
Он хотел приложить все усилия, чтобы удар по миру был минимальным, а гибель живых существ, вызванная этим событием, была сведена к пределу.
Постепенно Великое Дао Пустоты «Сюй Пути» снова достигло предела.
Ли Чаншоу больше не скитался по трём тысячам миров, а, сделав гору Фанцунь отправной точкой, начал путешествовать по пяти великим континентам Хунхуана.
Он посещал рынки и поселения, маскируясь под обычного Золотого Бессмертного, наносил визиты в некоторые школы культиваторов Дао на Срединном континенте и под предлогом обсуждения Дао заполучал каноны трёх даосских учений.
Сам он, конечно, не нуждался в этих книгах, но они были нужны «Сюй Пути».
Чтобы создать видимость «одновременного культивирования Дао и Будды» и «стремительного взлета сил», нужно было соблюсти все приличия.
Так прошло еще несколько десятилетий, и состояние Дао Сюй Пути снова совершило прорыв.
Углубив понимание пустоты и безмолвия, он обратил взор на Великое Дао Сансары, выдвинув концепцию «нового цикла перерождений после угасания», и его уровень понимания Дао вновь возрос.
Смутно «Сюй Пути» уже начал приобретать облик второго по силе мастера в Западном учении.
Вэньшу и другие представители верхушки Западного учения, похоже, почувствовали угрозу и втайне нанесли удар по «Сюй Пути».
В Хунхуане начали распространяться слухи об Изначальном предке Пути — отовсюду летели восхваления, граничащие с убийством1, возводящие Патриарха Пути на один уровень со святым Цзеинем из Западного учения и бывшим святым Сифан Чжуньти.
Теперь путь на гору Линшань был для «Сюй Пути» окончательно закрыт.
Ли Чаншоу действительно не ожидал, что Вэньшу умеет так искусно плести интриги.
Жестокий персонаж, стоит обратить на него особое внимание позже.
Воспользовавшись случаем, он надолго поселился на горе Фанцунь, открыто провозгласил себя Патриархом Пути и оборвал все связи с Линшань.
Наслаждаясь свободой и покоем, он стал ждать прихода Обезьяны.
…
— Хе-хе-хе…
Небесное воинство, одна из окутанных божественным сиянием гор, великолепный дворец на самой вершине.
Облаченный в праздничные одежды бог богатства сидел у края постели, прислонившись к слегка округлившемуся животу Святой Матери Цзиньлин. В руках он держал кувшин с вином и выглядел немного хмельным.
Святая Матерь Цзиньлин спокойно читала свиток. Она стала во много раз нежнее, чем была до Великого возведения в ранги богов — это даже не процентами, а целыми разами мерить надо!
Чжао Гунмин с улыбкой произнес:
— Фужэнь, до каких же пор ты собираешься вынашивать дитя? Подумай и о моих чувствах.
— Хм, терпи, — спокойно ответила Святая Матерь Цзиньлин. — Сейчас я еще могу дать нашему ребенку кое-какие блага, к чему эта спешка? К тому же, я не хочу, чтобы он сейчас слишком рано ввязывался в дела этого Небесного воинства.
— А что не так с Небесным воинством? По-моему, всё отлично, — Чжао Гунмин развел руками. — Посмотри, везде царит мир и спокойствие, небесные дворцы работают как часы. От пяти континентов до трех тысяч миров — где Небесное воинство не навело порядок?
Святая Матерь Цзиньлин на мгновение задумалась:
— Просто кажется, что порядок наведен слишком уж хорошо. Три мира живут строго по законам Небесного воинства, во всём безупречная точность, и от этого становится как-то скучно.
— Это же хорошо, — вздохнул Чжао Гунмин. — Даже если мой младший брат вернется, всё равно всё будет продолжаться по этому же распорядку.
— Это не одно и то же.
Цзиньлин подняла взгляд на свод дворца, где сияли яркие звезды, и сказала:
— Кажется, будто над головой как-то душно, нет простора.
Чжао Гунмин невольно лишился дара речи.
Он поник, поднял руку, чтобы поправить прядь волос на лбу, и в его глазах промелькнула беспомощность.
— Главное, что они там, снаружи, живут хорошо, — сказал Чжао Гунмин. — Для них это лучший исход: быть вдали от Небесного воинства, самим распоряжаться своей судьбой и счастливо жить за пределами трех миров.
В глазах Чжао Гунмина затеплился свет, он мерцал, и голос его стал мягче:
— Быть может, когда в будущем обе стороны примирятся, мы сможем снова встретиться с ними. Тогда вторая сестра с двумя малышами на руках будет играть с нашим ребенком. Как было бы чудесно.
Цзиньлин же ответила:
— Примирение? Его не будет.
— Я просто надеюсь на это, — улыбнулся Чжао Гунмин. — Как бы то ни было, этот мир всё равно должен развиваться в лучшую сторону, и Хунхуан сможет пережить еще множество циклов-юаней. Как в мире смертных: после пожаров войны люди жаждут покоя, и на какое-то время наступает благоденствие. Нам тоже стоит попытаться быть довольными тем, что есть, ведь сейчас мы мало что можем изменить.
— Ох, ты… — Цзиньлин шутливо упрекнула его и легонько похлопала Чжао Гунмина по макушке.
На самом деле она понимала, почему муж говорит такие вещи.
Он пытался убедить её, чтобы она не позволяла трагедии учения Цзе пробудить в ней жажду борьбы, чтобы она проявляла терпение в Небесном воинстве.
Находясь на своих нынешних постах, они оба были влиятельными божествами, от которых зависели судьбы бессмертных учения Цзе, попавших в Список богов, и сохранение наследия их учения в этом мире.
Из-за их высокого уровня культивации Небесное Дао не могло напрямую воздействовать на их сознание.
Но оно использовало чувства и долг — то, что в учении Цзе ценилось превыше всего, — чтобы наложить на них слой за слоем оковы, лишая их возможности действовать.
Груз ответственности на плечах её мужа был уже слишком тяжел.
Цзиньлин сама сменила тему, спросив:
— Вспомнила ли что-нибудь Сяо Лунцзи за последнее время?
— Нет, — покачал головой Чжао Гунмин. — Я тайно навещал её. Она выглядит потерянной, каждый день не находит себе места, часто плачет. Кажется, трагедия Хэнъэ повторяется снова.
— Ничего, — лицо Святой Матери Цзиньлин постепенно стало холодным. — То, что они потеряли, в конце концов вернется. И то, что потерял этот мир, в конечном счете вернется тоже.
Бум!
Сила Небесного Дао хлынула вниз, словно собираясь обрушить кару в виде молний.
Чжао Гунмин встал, с улыбкой сложил руки в приветственном жесте в сторону неба, и сила Дао медленно рассеялась.
— Не говори таких слов, — вздохнул Чжао Гунмин. — Давай просто спокойно ждать ребенка и доживать свои дни в Небесном воинстве. Это ведь хорошо, за что нам еще бороться?
Святая Матерь Цзиньлин ничего не ответила и продолжила читать свиток.
Чжао Гунмин почесал затылок и сел на место, слегка задумавшись.
Цзиньлин вдруг спросила:
— Кстати, куда Лао-цзюнь забросил нашего Дашисюна?
— Не разузнал, но думаю, с ним всё в порядке, — улыбнулся Чжао Гунмин. — В конце концов, Лао-цзюнь не какой-нибудь злой бог.
В то же время во дворце Доушуай.
Под старым деревом, где когда-то долго спал Великий монах Сюаньду, Добао-даожэнь был окутан слоями рифм Дао Инь-Ян и Восьми триграмм. Глядя на возвышавшуюся перед ним гору книг, он выглядел мертвенно-бледным.
— Лао-цзюнь, даруйте уже ученику быструю смерть! Мои состояния Дао2 буквально выкопаны из земли!
Му-у-у…
Услышав с противоположной стороны мычание, Добао-даожэнь вздрогнул.
Он увидел Цинню с кольцом в носу, который с небывалым комфортом развалился на горе сокровищ.
Каждый раз, когда кольцо в носу вспыхивало светом, одно из магических сокровищ внизу стремительно тускнело, и сердце Добао-даожэня болезненно сжималось.
— Буду зубрить, зубрить! Просто буду зубрить!
Добао горько усмехнулся, похлопал себя по заметно похудевшему за последнее время животу и снова низко склонился над книгами.
— Быть главой учения — это слишком уж тяжкое мучение.
- Пэнша (捧杀, pěngshā) — стратегия «убийства похвалой», когда чрезмерное восхваление используется для того, чтобы вскружить человеку голову или подставить его под удар. ↩︎
- Даоцзин (道境, dàojìng) — состояние Дао или уровень понимания высших истин; в данном контексте Добао иронизирует над тем, что его знания получены не естественным путем. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
