Судя по предшествующему столкновению с Даоцзу, тот на самом деле был весьма одинок. В конце концов, на большой высоте холод невыносим1, и вокруг него не осталось ни одного нормального живого существа, с которым можно было бы поговорить.
Однако это нельзя было принимать за «милосердие» или «мягкосердечие» в глубине души Даоцзу.
Напротив.
То, что Даоцзу произнес эти слова, означало лишь одно: он вознамерился убить собеседника. Ведь только мертвецы умеют хранить тайны.
Посему Ли Чаншоу нервничал всё сильнее.
Даоцзу медленно заговорил:
— Бедный даос хочет сделать Укуна символом. Его история обречена распространиться между небом и землей, став примером для всех существ — и одновременно предостережением.
— Пути, тебе следует знать, насколько огромен потенциал Укуна и сколь велика гордыня в его костях.
— Разве ранее Бедный даос не говорил тебе? Нужно заставить Укуна представлять род демонов, повести их за собой, чтобы демоны и Небесный двор сошлись в еще одной битве. Это позволит истощить всё наследие рода демонов.
— Но это лишь верхний слой.
— Дать Укуну миссию, сделать его самым ярким символом в мире, чтобы другие существа, пожелав восстать против Небесного двора, имели пример для сравнения.
— Даже столь могучее и безумное существо было с легкостью подавлено Небесным двором. А значит, не стоит больше предаваться несбыточным грезам о бунте против Небес.
— Таков истинный, глубокий смысл.
«Сюй Пути» угрюмо спросил:
— Укун… обречен на поражение?
— А разве может быть иначе?
Даоцзу взглянул на «Сюй Пути», и тот немедленно склонил голову.
Даоцзу с улыбкой продолжил:
— Это предначертано быть лишь планом, а не игрой. После того как Чангэн покинул этот мир, у Бедного даоса не осталось соперников, достойных партии.
— Пути, неужели в твоем сердце шевельнулась жалость к участи собственного ученика?
Говоря это, Даоцзу поднял левую руку и похлопал «Сюй Пути» по правому плечу.
Напряжение Ли Чаншоу в это мгновение не было притворным. Его тело одеревенело, на лбу выступил холодный пот, поза стала скованной, и даже дыхание сбилось. Он метался в мыслях между бегством и мольбой о пощаде.
Но…
Раздался легкий хлопок — ладонь Даоцзу мягко опустилась на плечо Ли Чаншоу, не прилагая никакой силы.
Даоцзу улыбнулся:
— Не стоит беспокоиться. Бедный даос вознесет Укуна на небывалую высоту и сделает его легендой Хунхуана.
— Те вещи, что Чангэн в свое время проворачивал в Небесном дворе, натолкнули Бедного даоса на интересные мысли.
— Если рассуждать с позиции Неба и Земли, нужно лишь взрастить героя-бунтаря, а затем сделать этого героя божеством, охраняющим Небеса.
— Тогда всё станет намного проще.
— Мудрый расчет, Даоцзу, — ответил «Сюй Пути», низко кланяясь. — Если у Даоцзу найдутся еще поручения, ученик готов служить вам верой и правдой.
Однако в глубине души истинный Ли Чаншоу едва сдерживался, чтобы не разразиться проклятиями.
Этот старый разбойник слишком искусно играет чувствами людей.
— Дел не так много, — произнес Даоцзу. — Пути, куда ты намеревался отправиться до этого?
— В Три тысячи миров, чтобы найти место для уединения, — сказал Ли Чаншоу. — Ученик знает, что на Укуне лежит великая кармическая связь, и не смеет надолго оставаться в Хунхуане, дабы не помешать грандиозным замыслам Даоцзу.
Даоцзу усмехнулся:
— Ты просто не хочешь больше во всё это вмешиваться и желаешь спрятаться подальше.
Ли Чаншоу намеренно изобразил на лице некое смущение.
— Что ж, иди. Открыть даосскую обитель в Трех тысячах миров и обучать учеников — тоже благое дело. Нужны ли тебе заслуги или сокровища?
— Нет нужды, нет нужды, — Ли Чаншоу склонил голову. — Позволит ли ученику Даоцзу повесить ваш портрет в месте своего пристанища? Я велю ученикам ежедневно воскуривать благовония и совершать подношения, дабы это отражало преданность моего сердца.
Подношение пред портретом было не просто демонстрацией принадлежности к «лагерю», но и имело более глубокий смысл: готовность принять постоянный надзор со стороны Даоцзу.
В глазах Даоцзу мелькнул слабый огонек. Он произнес:
— В этом нет необходимости. Бедный даос уже удалился от дел. Достаточно поклоняться Небу и Земле.
— Ученик повинуется.
— Ступай.
Даоцзу тихо произнес эти слова, и «Сюй Пути» отвесил низкий поклон. Сохраняя привычную для Сюй Пути осанку и походку, он прошел мимо Даоцзу, шагнул в пустоту и на облаке направился вдаль.
Он чувствовал на себе взгляд Даоцзу, и это было словно шипы впились в спину2.
Ли Чаншоу понимал, что в этот момент Даоцзу раздумывает: прикончить Сюй Пути сейчас или оставить его на время, чтобы посмотреть, не пригодится ли он снова.
Все те сотни лет, что он «играл роль», на каждом шагу демонстрируя осторожность и страх перед риском, были нужны ради того, чтобы сегодня благополучно избежать опасности.
Лучшее место для марионетки, которую уже использовали, — это горнило печи.
Сто чжанов, тысяча чжанов…
Ли Чаншоу почти перестал дышать, контролируя скорость движения «Сюй Пути» — не слишком быстро и не слишком медленно.
От колоссального давления его пальцы мелко дрожали.
Даоцзу всё еще смотрел. Всё еще сверлил взглядом спину «Сюй Пути».
В этом заключалась мощь абсолютного правителя, когда твоя жизнь и смерть находятся в чужих руках. Казалось, Даоцзу ждет: ждет либо мимолетного желания убить, либо проблеска сожаления.
Пролетев тысячу ли…
Наконец!
В пустоте внезапно сверкнули пурпурно-черные молнии и ударили прямо в «Сюй Пути»!
В голове Ли Чаншоу за миг пронеслись сотни мыслей. Судя по его знаниям о силе Небесной кары, эти пурпурно-черные молнии казались неким запечатывающим, но не уничтожающим наказанием.
«Сюй Пути» мог погибнуть, но «черный ход» в Небесном Дао, открытый им с помощью пути Внеземных Демонов, не должен был раскрыться.
Что делать?
В глазах Ли Чаншоу мелькнула суровость. Его истинное тело неподвижно сидело в убежище, заставляя разум сохранять ледяное спокойствие, поверх которого был наложен слой панического ужаса.
«Сюй Пути» сделал движение, собираясь отразить молнии — это была инстинктивная реакция.
Но в тот миг, когда он уже готов был ударить, перед ним словно возник силуэт Даоцзу. Тогда он крепко зажмурился и лишь развернул защитный барьер из бессмертной силы, позволяя молниям поглотить себя!
— Ученик не питает ни капли недовольства и не помышляет о бунте против Небес! За что?!
Грохот!
Пустота содрогнулась. Пурпурно-черные молнии пронеслись мгновенно. Фигура «Сюй Пути» в жалком виде отшатнулась на полшага назад; он получил раны средней тяжести.
Границы Дао… его понимание Дао было запечатано.
«Сюй Пути» замер в пустоте с потерянным видом, словно марионетка. Он будто вспоминал всё былое, а затем самоиронично усмехнулся.
Он сложил руки в приветствии в сторону Пяти великих континентов, взглянул на целых и невредимых учеников в своих рукавах и скрылся прочь.
Ли Чаншоу сидел в главном зале тайных чертогов Куньпэн, погруженный в раздумья, и уголок его рта слегка дрогнул.
Таков Даоцзу.
Прощай ненадолго, Укун.
Фундамент для обезьяны заложен. Дальнейший путь полностью контролируется Небесным Дао, и ни у кого нет возможности вмешаться.
Ли Чаншоу рассчитал, что обезьяне всё еще нужно время, чтобы вырасти и обрести достаточный авторитет среди демонов.
Даоцзу также потребуется время, чтобы завершить те «планы», о которых он только что говорил.
Этот этап Ли Чаншоу называл «Прекрасный Король Обезьян». Когда обезьяна действительно поведет демонов на штурм Небесного двора, именно тогда могут возникнуть перемены, и он сам сможет нанести удар, максимально увеличив шансы на победу.
Почувствовав, как пристальный взгляд Небесного Дао незаметно исчез, Ли Чаншоу невольно ощутил поэтическое вдохновение.
«В руках сжимая посох из железа, к чему стремиться к званию Будды?»
Для начала нужно найти место с красивыми горами, чистыми водами и обилием духовной энергии, чтобы скрыться на несколько лет под чужим именем. А затем, когда на Пяти великих континентах станет шумно, осуществить свой план «кражи дома» и в любой момент быть готовым раскрыть карты.
И вот, тридцать лет спустя.
Имя «Прекрасного Короля Обезьян» разнеслось и за пределами Пяти великих континентов, и слава эта была связана с родом драконов.
В тот год обезьяна отправилась в Храм Восточного моря и хитростью забрала Динхай шэньчжэнь…
- Гао чу бу шэн хань (高处不胜寒, gāo chù bù shèng hán) — на большой высоте холод невыносим; иносказательно о гнетущем одиночестве человека, достигшего вершин власти. ↩︎
- Жу ман цы цзай бэй (如芒刺在背, rú máng cì zài bèi) — словно колючки впились в спину; чувство крайнего неуютства и тревоги, как при постоянном наблюдении. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
