Глава двести восьмая. Бессмертные бобовые солдаты? Супер-эволюция
Ли Чаншоу снова и снова прокручивал в голове то, что только что совершил…
Все это казалось каким-то нереальным.
Он еще даже силы не применил, а противник уже рухнул; и не просто рухнул сам, но и утянул за собой в яму еще одну важную фигуру…
О том, каким бесхитростным простаком был этот Чжао-дае, Ли Чаншоу знал не понаслышке и в какой-то мере понимал его характер. Если бы на Чжао-дае не висело столько тяжелых причинно-следственных связей, Ли Чаншоу и сам был бы не прочь завести с ним дружбу.
Но этот даос Хуанлун…
«Кто же он на самом деле: искренний и добродушный человек или „ушастый вор“?»
Чужая душа — потемки1, в этот момент Ли Чаншоу еще не решался делать окончательные выводы.
Сидя в тайной комнате под алхимической лабораторией, Ли Чаншоу потер переносицу, расстелил два листа бумаги и на первом нарисовал несколько особых знаков: куриную ножку, сияющий кубок, бамбуковую корзину, рогатку и орхидею.
Затем он положил этот лист перед собой, а на втором набросал целую кучу мелких «объектов».
В самом центре красовался маленький саженец, изображавший его собственного Великого наставника. Под саженцем сидел схематичный человечек — сам Ли Чаншоу, воплощая идею о том, что «под большим деревом хорошо наслаждаться прохладой».
Слева от деревца он нарисовал краба, который олицетворял «действующего напролом»2 Чжао-дае. Позади краба виднелись три веточки морской травы — Сяньцзы Саньсяо. На одну из веточек было потрачено явно больше туши, отчего она выглядела весьма живой, в то время как две другие были набросаны парой штрихов.
Далее Ли Чаншоу изобразил треножник с отбитой ножкой, обозначавший Цинь Ваня, а девять точек на нем символизировали Десять Небесных Повелителей острова Цзиньао.
Справа от деревца Ли Чаншоу вывел латинскую «А» — это был мастер изготовления артефактов Юньчжунцзы, и пририсовал улыбающийся смайлик, обозначавший даоса Хуанлуна…
К настоящему моменту это были почти все ученики святых трех учений, с которыми он вступал в прямой контакт.
На бумаге оставалось еще много свободного места.
Такие люди, как глава секты Кунсюй даос Ую, принадлежали к «безымянному пушечному мясу» на задворках великой катастрофы Инвеституры Богов, и вносить их сюда не имело смысла.
Следом Ли Чаншоу добавил изображение линчжи, обозначавшее Хань Чжисянь. А под саженцем нарисовал метелку-фучэнь, указывавшую на основателя секты Дусяньмэнь — Дуэ. Хотя они не встречались лицом к лицу, его связывали с этим даосом глубокие причинно-следственные узы.
Закончив, Ли Чаншоу некоторое время молча смотрел на этот лист, позволяя своему разуму расслабиться и медленно обдумывать ситуацию.
Великая катастрофа Инвеституры Богов — внутренняя война трех учений.
Замыслы Запада, стремящегося извлечь выгоду для своего процветания.
Когда придет время, пострадают не только живые существа Южного континента Джамбудвипа, но и бессмертные секты Срединного Божественного континента и Восточного континента Превосходного Божества окажутся в опасности.
Нынешняя малая катастрофа с вознесением клана драконов на Небеса была предрешена: множество морских обитателей и драконов встретят здесь свою смерть. Но по сравнению с грядущей великой катастрофой Инвеституры это было сущим пустяком.
Морской народ — лишь один из множества второстепенных персонажей в первозданном мире Хунхуан.
Нынешними главными героями на великой сцене Хунхуана были люди, три учения Дао и бесчисленные человеческие культиваторы…
Чем глубже Ли Чаншоу понимал это и чем больше связывал себя с Небесным двором, тем отчетливее он ощущал: та сила рока, что вскоре захлестнет пять континентов и три тысячи миров, уже тайно назревает.
Он предполагал, что в великой катастрофе Инвеституры погибнет не так много простых смертных — это будет вполне обычная для Южного континента смена царских династий. Однако потери среди культиваторов станут невообразимыми и, возможно, сравнятся с истреблением всего живого во времена катастрофы Ведьм и Демонов.
Иначе почему бы это называлось мерой катастрофы?
Ничего не поделаешь, таков уклад Хунхуана. Каждый раз, когда Небесное Дао считает, что совокупная сила живых существ стала слишком велика и мир вот-вот перестанет ее выдерживать, оно устраивает великую катастрофу, чтобы «прижать» их…
— Сейчас думать об этом бесполезно, впереди еще немало времени.
Великие беды не приходят внезапно; как минимум, за несколько тысяч лет до них должны появиться предвестники.
Ли Чаншоу проанализировал свои недавние планы и действия, касающиеся культа Морского Бога в Южном море и дел клана драконов, выискивая возможные скрытые угрозы.
Трижды в день он вопрошал себя: «Стабилен ли я? Хорошо ли я укрепился? Буду ли я стабилен завтра?»
Тщательно все просчитав, Ли Чаншоу встал и прикрепил оба листа к стене, запечатав их силой бессмертных.
«Интересно, пройдет ли гладко свадьба этого Второго вождя?..»
Ли Чаншоу не любил заводить друзей, но раз уж он сблизился с Ао И, то при условии, что это не несет опасности для него самого, он обязательно поможет ему, чем сможет.
Что же касается Чжао-дае…
Ну уж нет, его даже десяток Ли Чаншоу не удержит.
***
Когда Ли Чаншоу обратил внимание на происходящее на пике Малого Цюн, Цзю У и остальные четверо уже тихо удалились.
Наслушавшись сплетен и убедившись, что их наставник очарован своей новой парой, ученики могли лишь молча и тайно поддерживать его. У девяти учеников Ванцин-шанжэня было пять пар, и они прекрасно знали, что в таких делах вмешательство посторонних только все портит, поэтому оставалось лишь ждать развития событий…
Фугуй тоже дорожил своим лицом.
Ли Чаншоу больше не предпринимал активных действий по поводу этой поздней весны в жизни наставника — словно у сухого дерева, вновь пустившего ростки, — этой связи старика с новой повозкой. Все, чем он мог помочь, он уже сделал.
Подготовил для Сяо-шицу особую одежду, дал советы Ванцин-шанжэню… Что еще он мог совершить?
Не подстраивать же им «любовную лихорадку», чтобы они отбросили стеснение и сразу перешли к страстному воссоединению?
Хотя… А ведь это неплохая идея, которую можно было бы изящно осуществить руками кого-то из учеников Ванцин-шанжэня…
Впрочем, не поздно будет решить это, понаблюдав за ситуацией.
Через три дня после «выставки картин на пике Малого Цюн» Ванцин-шанжэнь, облаченный в новый даосский халат, сшитый старшей сестрой-наставницей Цзю Цзю, пришел прямиком с пика Потянь.
А Сяо-шицу Цзян Линьэр на этот раз надела «Серебряный доспех из блестящей чешуи — женская версия», который Ли Чаншоу выковал для нее в свободное время; доспех скрывал все лишнее и выглядел как настоящий…
Они продолжали беседовать и гулять. Однако в этот раз Ванцин-шанжэнь подготовился: он достал флейту и под одним из деревьев нежно исполнил несколько мелодий.
Звуки флейты несли в себе глубокий смысл и бесконечный ритм Дао; появись он с таким исполнением на торговой площади, за один отрывок давали бы не меньше четырех духовных камней…
Жаль только, что Сяо-шицу умела лишь размахивать огромным тесаком; если бы она могла грациозно танцевать рядом, картина была бы куда более возвышенной.
Ли Чаншоу наблюдал полдня…
После ухода Ванцин-шанжэня основное тело Ли Чаншоу покинуло подземную комнату. Захватив вино и закуски, только что приготовленные Линъэ, он вместе с младшей сестрой-наставницей отправился навестить старейшину Вань Линьцзюня.
Ли Чаншоу уже не в первый раз брал сестру на пик Даньдин. Постепенное знакомство Линъэ с важными фигурами секты и покровительство старейшины Вань Линьцзюня давали ей дополнительную опору внутри школы. Чем больше опор, тем спокойнее на душе.
В присутствии старшего брата Линъэ прятала свою «сметливость», оставаясь лишь послушной и прилежной… Пока брат и старейшина Вань вели беседы об алхимии, она в стороне подогревала вино, разливала его по чаркам и старалась быть как можно незаметнее.
Ли Чаншоу и старейшина Вань Линьцзюнь с большим воодушевлением несколько часов обсуждали ядовитые каноны и недавние алхимические озарения, после чего одновременно достали по парчовой шкатулке.
Ли Чаншоу с улыбкой произнес:
— Старейшина, неужели ваша ядовитая пилюля для божественного сознания наконец-то завершена?
— Хе-хе, — холодно усмехнулся старейшина Вань Линьцзюнь. Сидевшая рядом Линъэ тут же опустила голову, не смея смотреть на него, из страха, что по возвращении ее будут мучить кошмары.
Старейшина Вань Линьцзюнь мягко произнес:
— Хотя ядовитая пилюля для божественного сознания готова, эффект от нее незначителен… Однако труды не пропали даром, и у меня получилось вот это снадобье. Я назвал его «Пилюля защиты девяти доспехов».
- Жэньсинь гэ дупи (人心隔肚皮, rénxīn gé dùpí) — чужая душа — потемки (досл. сердца людей разделены кожей живота). ↩︎
- Хэнсин уцзи (横行无忌, héngxíng wú jì) — действовать дерзко и безнаказанно (досл. ходить боком без опасений, подобно крабу). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
