Глава четыреста вторая. Чаншоу возвращается в горы, Чёрный Леопард навещает друга
Темная ветреная ночь на пике Сяоцюн, меж деревьев плывут призрачные тени и разливается аромат благовоний.
Линъэ, только что получившая послание от своего шисюна, накинула даосскую мантию и поспешно вышла из соломенной хижины. С нефритовым жетоном для управления формациями в руках она помчалась к алхимической лаборатории.
Но едва она приблизилась, как услышала сдавленные…
Всхлипы?
Сердце ее екнуло. Выскочив из ночной тени леса, она замерла у ярко освещенных дверей алхимической лаборатории и увидела… своего шисюна, который, развалившись в кресле-качалке, обливался горючими слезами!
Кра!
В небесах за спиной Линъэ словно сверкнула молния. Она невольно отшатнулась, застыв в неописуемом потрясении.
Небеса, с чего это они вдруг рухнули!
— Шисюн, что с тобой?
С плачем в голосе Линъэ рухнула на колени перед креслом. Схватив Ли Чаншоу за большую ладонь своими маленькими ручками, она запричитала:
— Скажи мне, что случилось! Что бы ни произошло, мы справимся вместе! Это… это из-за наставника? Его уже не спасти? Шисюн, неужели в твоем совершенствовании что-то пошло не так? Если твой плод вечной жизни разрушен, то я вместе с тобой отправлюсь на перерождение, шисюн!
— Линъэ… все в порядке…
Дрожащим голосом ответил Ли Чаншоу. Его кадык дернулся, а от всей его фигуры исходило ощущение глубочайшей печали.
Веки Линъэ опустились, и слезы, подобно оборванным нитям жемчуга, покатились по щекам. Прижавшись щекой к тыльной стороне ладони шисюна, она тихо всхлипнула:
— Шисюн, не пугай меня! Если тебя не станет сейчас, что же мне делать! Я ведь даже вдовой твоей считаться не смогу, только и останется, что могилу твою сторожить… Ай! Шисюн, за что ты меня ударил?
— Что ты несешь!
С досадой выругался Ли Чаншоу. Он убрал палец, которым только что щелкнул ее по лбу, вытер слезы в уголках глаз, тяжело вздохнул и пробормотал:
— Все-таки «откат» оказался слишком сильным.
Линъэ, потирая лоб, обиженно надула губы и, уставившись на шисюна, проворчала:
— Я ведь беспокоюсь. Столько лет не видела, чтобы шисюн плакал.
— Это не плач, — вздохнул Ли Чаншоу. — Я просто даю выход эмоциям, скопившимся в моем дао-синь1.
Линъэ окончательно запуталась.
Ли Чаншоу покачал головой и уставился в темное ночное небо, стараясь унять печаль в сердце. Едва вернувшись на пик час назад, он все это время занимался тем, что «стабильно проливал слезы».
Полдня назад, покидая Дифу, Ли Чаншоу под предлогом дел в учении Морского Бога и на Небесах вежливо отклонил приглашение Чжао-лаогэ на обед. Башню Сюаньхуан Да-фаши намеренно забрал обратно, особо распорядившись, чтобы Юньсяо-сяньцзы лично проводила основное тело Ли Чаншоу до ворот ордена…
По-прежнему заботливый старший соученик.
Ли Чаншоу проявил редкую твердость духа: он сам проводил Юньсяо-сяньцзы до острова Саньсяньдао, выпил там чашку чая, перекинулся парой фраз и только после этого отправился в обратный путь в одиночку.
На обратном пути, лишившись защиты дедушки Башни, Ли Чаншоу невольно ощутил «нехватку чувства безопасности»… Дорога, которая обычно занимала чуть больше получаса, превратилась в крюк через добрую половину Чжунчжоу!
Вернувшись на пик Сяоцюн и устроившись в уютном кресле-качалке, Ли Чаншоу тихо вздохнул. Вокруг него поплыли нити темно-синего дао-юнь, а от всего тела начала исходить волна невыразимой скорби.
Размышляя о бесконечности неба и земли, он в одиночестве проливал горькие слезы. Всему в подлунном мире приходит срок, к чему же хранить это одиночество?
Нельзя сказать, что Ли Чаншоу не поддался влиянию Сяо Ай, он просто сдерживал эту печаль в себе, создавая перед окружающими образ таинственного и непостижимого мудреца. Кхм, и вовсе не потому, что рядом была Юньсяо-сяньцзы!
Эту первозданную печаль, эту чистую силу сопереживания невозможно было сдержать, даже обладая безупречным дао-синь…
Линъэ придвинула пуф и села рядом с Ли Чаншоу. Со всей серьезностью и нежностью, на которую была способна, она тихо спросила:
— Шисюн, что-то случилось?
— Ничего особенного, — невозмутимо ответил Ли Чаншоу. — Просто когда я помогал Хоуту-няннян подавлять воплощения семи чувств, на меня подействовало дао-юнь, порожденное эмоциями всех живых существ. Теперь мне нужно просто выплеснуть эти чувства.
Линъэ захлопала глазами — судя по словам шисюна, произошло нечто грандиозное…
Ли Чаншоу спросил:
— Знаешь, зачем я тебя позвал?
— Знаю, — Линъэ тяжело вздохнула и с выражением полной отрешенности на лице отвернулась в сторону. — Если награда в виде переписывания сутр принесет шисюну радость, я… я готова…
— На этот раз в этом нет нужды. Сыграй мне что-нибудь веселое, чтобы развеять тоску.
— Хи-хи, так бы сразу и сказал! Сейчас будет!
Линъэ тут же отодвинулась назад, выпустила двух бумажных человечков, которые взялись за барабан и флейту-сяо, а сама достала цинь и заиграла жизнерадостную мелодию.
Ли Чаншоу улыбнулся и снова закрыл глаза. Когда волна печали начала постепенно отступать, его разум вновь занялся делами.
Успешное преодоление бедствия семи чувств Хоуту-няннян было бы невозможным без содействия Небесного двора, Дворца Дракона и трех великих учений.
Бумажные даосы Ли Чаншоу снова отправились в путь: один — в Дворец Дракона, чтобы поблагодарить Лун-вана и рассказать о ходе дел; другой — на Небеса к Дун Мугуну, чтобы обсудить отправку делегации в Дифу для выражения поддержки.
От Дун Мугуна Ли Чаншоу узнал неожиданную новость.
Когда собирали силу помыслов всех живых существ, из Трех тысяч миров тоже хлынул поток, который устремился в Дифу и влился в диск Шести путей перерождения, оказав немалую помощь.
Источником этой силы помыслов… оказались многочисленные секты, находящиеся под контролем Западного учения в Трех тысячах миров!
Западное учение решило проявить благородство?
Ли Чаншоу тщательно обдумал это и пришел к выводу, что у них было три причины:
Во-первых, оказать услугу Дифу, чтобы облегчить себе дела в призрачном мире в будущем.
Во-вторых, помочь диску Шести путей перерождения одновременно с даосами — это расценивается как деяние на благо Небесного Дао. Пусть это и не принесет прямой благодетели-гундэ, но поможет восстановить удачу-циюнь.
В-третьих, завладеть понятием дао-и2 — долгом и справедливостью.
«Долг и справедливость» в жестоких реалиях Хунхуана казались почти шуткой.
Так оно и было до того, как Предок Дао слился с Дао, а шесть святых еще не явились миру. В те древние времена все решала грубая сила, а пресловутая справедливость была лишь прикрытием для варварства.
Но после того как Предок Дао слился с Дао и явились шестеро святых, законы Хунхуана изменились. Происхождение и связи стали значить больше, чем личная мощь.
Само существование шести святых установило базовый порядок в Хунхуане, а воля Небесного Дао сделала понятие справедливости еще более весомым.
Нынешний поступок Западного учения был направлен на то, чтобы закрепить за собой право на справедливость, «обелить» свое имя и показать, что они являются великим учением, способным вести игру на одном уровне с последователями Дао.
Это было своего рода заявление: «Мы, Западное учение, вовсе не злодеи Хунхуана, мы лишь соперники даосов, и у каждого из нас своя правда».
Был ли это приказ святого, или же инициатива Дицзана или другого ученика?
Ли Чаншоу поразмыслил немного, но, не найдя ответа, просто улыбнулся и выбросил это из головы.
Что ж, лучше подумать о том, как и дальше помогать Дифу и заодно подзаработать еще немного благодетели.
За помощь Хоуту-няннян Небесное Дао ниспослало огромное количество гундэ, которое разделили между собой девять бессмертных даосов. Ли Чаншоу, как человек, приложивший больше всего усилий и сыгравший ключевую роль, получил львиную долю.
Но, как и предупреждал его раньше Да-фаши…
Если делить благодетель с пришедшими на помощь мастерами, доля самого Ли Чаншоу неминуемо уменьшится.
С этим ничего не поделаешь — когда дело касалось великой добродетельной Хоуту, Ли Чаншоу превыше всего ставил надежность и безопасность.
К этому моменту Золотое тело благодетели было сформировано уже почти на девять десятых!
Однако эти девяносто процентов все еще оставались лишь «материалом».
Чистая благодетель-гундэ могла лишь смывать кармические грехи и не несла иной великой пользы; только завершенное Золотое тело благодетели даровало эффект «защиты Небесного Дао».
Разумеется, подход Ли Чаншоу в этом вопросе оставался неизменным…
- дао-синь¹ (道心, dàoxīn) — «сердце Дао», внутренняя сосредоточенность и духовная чистота практикующего. ↩︎
- дао-и² (道义, dàoyì) — понятие долга и высшей справедливости в системе ценностей обитателей Хунхуана. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
