Прошло всего полгода, а Ли Чаншоу уже отчетливо ощутил, что этих семерых юнцов…
учить становится всё труднее и труднее.
Днём, когда Ли Чаншоу объяснял несколько довольно известных в мире смертных текстов, ему задали вопрос, на который он едва не затруднился ответить.
К счастью, ради соблюдения осторожности он заранее детально подготовился к занятиям вместе с Байцзэ, предусмотрев всевозможные вопросы, которые могли возникнуть у этих сорванцов.
Когда солнце склонилось к западу, Ли Чаншоу оставил Хуа Юмина и Ся Ниншуан прибираться в академии, а сам упорхнул в свои покои.
Эта парочка вечных спорщиков за прошедшие полгода успела изрядно повоевать, но чувства их стали куда крепче, чем прежде.
По крайней мере, во время потасовок Ся Ниншуан больше не била Хуа Юмина со всей силы по уязвимым местам.
— В данном случае речь шла о подреберье.
Перенеся сознание на пик Сяоцюн, Ли Чаншоу последовал на голоса, которые услышал с помощью своего божественного восприятия, и на облаке направился к соломенной хижине у озера.
— …Наставник, не спрашивайте, откуда этот плод, просто съешьте его, и всё станет хорошо.
— Неужели это создано с помощью какого-то тёмного искусства? Он так похож на младенца! Линъэ, где ты раздобыла такую скверну?
Линъэ поспешно ответила:
— Это вовсе не скверна! Наставник, присмотритесь повнимательнее, это же плод женьшеня! Он от рождения имеет такой облик и способен продлить жизнь почти на пятьдесят тысяч лет!
— Даже если так, мне он ни к чему. Съешь его сама!
— Наставник!
— Не нужно, не нужно! — Ци Юань непрестанно махал руками, выпроваживая Линъэ за дверь. — Мне и впрямь не нужна подобная мерзость!
— Ох, наставник!
Бам!
Деревянная дверь с силой захлопнулась, так что даже вылетело немного пыли.
Линъэ, удерживая плод женьшеня с помощью силы бессмертных, замерла в некоторой растерянности.
Внутри хижины старый даос Ци Юань воздвиг несколько слоев барьеров, после чего тихо вздохнул и пробормотал:
— Такой мутный бессмертный1, как я… не заслуживает этого…
Ли Чаншоу слегка нахмурился. Состояние даосского сердца наставника и впрямь было делом хлопотным.
Линъэ надула губы и какое-то время стояла, глядя на плод. Заметив присутствие Ли Чаншоу, она тут же вернула себе свой обычный живой вид и подлетела к старшему брату.
— Наставник говорит, что это скверна, и отказывается его есть. Что же нам делать?
— Ничего страшного, — улыбнулся Ли Чаншоу. — У наставника в запасе ещё много лет жизни, к тому же он служит в Небесном дворце и уже вкушал персики бессмертия. Запечатай плод женьшеня в нефритовую вазу и сохрани его.
— Хорошо, — послушно отозвалась Линъэ, а затем тихо добавила: — А может, мы оглушим наставника и вольём плод ему в рот силой?
— Это пойдёт наперекор воле наставника, ему будет трудно такое принять, — прошептал Ли Чаншоу. — Оставим этот план как запасной и обсудим его позже.
— Слушаюсь! Повинуюсь приказу господина Шуйшэня!
Линъэ изящно поклонилась, сложив руки, и тут же вспомнила о недавней ситуации, отчего кончики её ушей слегка покраснели.
Ли Чаншоу прочистил горло и серьезно произнес:
— Раньше мы с тобой никогда не говорили об этом официально, но сегодня, не могла бы ты ответить мне… На что ты надеешься в своём будущем пути совершенствования? Есть ли у тебя какие-то планы?
Линъэ серьезно задумалась и тихо ответила:
— Совершенствоваться в горах… было бы замечательно обрести долголетие, лишь бы старший брат не выгонял меня отсюда.
— После этого испытания ты уже знакома с тем, как обстоят дела в мире. Если захочешь выйти во внешний мир, тебе нужно лишь заранее предупредить меня.
Ли Чаншоу достал из рукава бумажную фигурку и протянул её Линъэ.
— Сердца людей коварны и непостижимы. Я и сам приношу пику Сяоцюн определенные опасности, так что тебе следует быть предельно осторожной.
— Благодарю, старший брат!
Линъэ радостно приняла фигурку. Она хотела как-то проявить свои чувства, но лишь тихонько напела что-то себе под нос.
— Что такое? — необычайно мягко спросил Ли Чаншоу.
— Ничего, я возвращаюсь к занятиям.
Прижав фигурку к груди, Линъэ опустила голову и, обойдя Ли Чаншоу, направилась к хижине.
Ли Чаншоу хотел было что-то добавить, намереваясь упомянуть о «Каноне Спокойствия»2, но затем лишь беззвучно рассмеялся.
Ладно, на этот раз он напишет его сам, пусть это послужит ему предостережением.
Стоит отметить, что в итоге эти тысячу повторений «Канона Спокойствия» заменили на чтение на память.
После того как Линъэ благополучно вернулась на гору, забот у Ли Чаншоу стало вдвое меньше, и дни потекли еще более размеренно.
В Небесном дворце он занимался делами небесными, а в академии присматривал за тем, как воплощения двух высокопоставленных особ налаживают отношения.
Так спокойно прошло еще несколько месяцев, пока Дун Мугун, исполненный тревог, не явился в резиденцию Шуйшэня.
После доклада небесного стража сознание Ли Чаншоу немедленно вернулось в находившегося здесь бумажного даоса, и он поприветствовал Дун Мугуна в кабинете.
Однако, войдя внутрь, Дун Мугун несколько раз порывался заговорить и умолкал, выглядя крайне смущенным.
Ли Чаншоу улыбнулся:
— Мугун, что случилось?
— Эх… — Дун Мугун сменил позу и посмотрел на Ли Чаншоу. На его лице, которое в последние годы становилось всё более добродушным, появилась вымученная улыбка.
Дун Мугун вполголоса спросил:
— Шуйшэнь, слышал ли ты в последние дни какие-нибудь кривотолки?
Ли Чаншоу посерьезнел:
— Не слышал… Неужели в Небесном дворце бродят слухи, порочащие Мугуна?
— Эх, не то чтобы порочащие, — горько усмехнулся Дун Мугун. — То, что они говорят — правда. В конце концов, я всего лишь выходец из рода человеческого, а высокий пост в Небесном дворце получил лишь потому, что пришел сюда очень рано. И если бы не ты, Чангэн, если бы ты не помог мне своим советом, Его Величество вряд ли стал бы мне так доверять. Чангэн, я пришел лишь для того, чтобы сказать тебе — я готов даже принести клятву Великого Дао — что никогда не стану за твоей спиной злословить или пытаться тебя вытеснить…
Ли Чаншоу нахмурился:
— О каких именно словах идет речь? Откуда они пошли?
Дун Мугун ответил:
— Говорят, что ты, Чангэн, рано или поздно займешь моё место, и как только Его Величество вернется на небеса, божественные чины будут пересмотрены…
— Эти мерзавцы затаились на долгое время, но наконец-то решили сделать свой ход.
Ли Чаншоу сначала утешил Дун Мугуна несколькими словами, а затем встал и принялся мерить комнату шагами.
Дун Мугун и впрямь был самым уязвимым среди высокопоставленных богов Небесного двора, особенно учитывая, что за его спиной не стояло никакой серьезной силы, его собственное влияние было ограничено, а уровень совершенствования…
— В этом деле нельзя проявлять нетерпение.
Ли Чаншоу произнес:
— Мугун, спокойно занимайся делами Небесного двора, а позже мы вместе совершим несколько инспекций. Сейчас Его Величество и Няннян провели в мире смертных всего чуть больше десяти лет, впереди еще долгие годы. Дела Небесного двора нуждаются в твоем руководстве, и не стоит отвлекаться на подобные мелочи.
— Не волнуйся, Чангэн, я лишь боялся, что у тебя на сердце останется неприятный осадок, — вздохнул Дун Мугун.
Ли Чаншоу с улыбкой покачал головой:
— Мы знакомы много лет и уже стали близкими друзьями, просто из-за службы при Его Величестве нам не подобает проявлять излишнюю близость. Мугун, если что-то вызывает у тебя затруднения и это в моих силах, прошу, говори прямо.
У Дун Мугуна едва не увлажнились глаза, и он воскликнул:
— Благодарю за понимание, Чангэн! Если бы не твоя помощь, где бы я был сегодня!
Затем Ли Чаншоу еще немного успокоил Дун Мугуна, проведя своего рода психологическую беседу.
Мугун пришел, терзаемый тревогами, но уходил с раскрасневшимся лицом и гордо поднятой головой, словно вновь обрел в резиденции Шуйшэня уверенность, подобающую бессмертному мужу.
— Раса демонов или Запад?
Ли Чаншоу снова сел за стол, спокойно обдумывая ответные меры.
В таких делах и впрямь нет хорошего способа: противник бьет по душевному равновесию Дун Мугуна, и Ли Чаншоу остается лишь стараться его утешить.
Мугуну не доставало уверенности в себе, и это было вполне естественно, но он ведь не мог отвести его в дворец Доушуай, чтобы тот поклонился Лао-цзюню и обрел покровителя.
Сделай он так, Его Величество Небесный Император мог бы заподозрить неладное и в Мугуне, и в нем самом.
На самом деле, куда больше Ли Чаншоу заботило то, кто именно из небожителей первым начал распространять эти слухи.
Он вспомнил о камне Небесного Величия, этом «уничтожителе сплетен», но, поразмыслив, решил, что до возвращения Императора не стоит раздувать это дело, иначе Небесный двор лишится стабильности, что породит еще больше бед.
Тц, заботы влиятельного сановника.
…
Вскоре после ухода Дун Мугуна Ли Чаншоу вызвал Ао И и Бянь Чжуана, поручив им тайно разузнать об истоках слухов, порочащих Мугуна, и подсказал им несколько хитростей.
Через несколько дней перед глазами Ли Чаншоу предстала нефритовая табличка с несколькими именами, и одно из них показалось ему особенно колючим.
Глава божественного храма Фуюань, Фуюань Сяньвэн.
— Гэгэ, — тихо проговорил Ао И, — стоит ли направить мастеров из Дворца Дракона в Небесный чертог?
Подразумевалось, что эти мастера будут подчиняться только приказам Ли Чаншоу и смогут в любой момент выступить против подозрительных небожителей и божеств.
— Нельзя, — произнёс Ли Чаншоу, — это дело может решать только Его Величество; ни я, ни Му Гун не должны превышать полномочия. Заместитель командующего Бянь, доставь этот нефритовый талисман Му Гуну.
Пока он говорил, Ли Чаншоу уже начертал на нём восемь больших иероглифов, ставших советом для Му Гуна:
«Во всём стремиться к стабильности, спокойно дожидаться полной готовности».
Сделав это, Ли Чаншоу некоторое время молча размышлял. В его сознании возникло несколько идей, но он одну за другой их отверг.
- Мутный бессмертный (浊仙, zhuóxiān) — практик, не сумевший достичь чистого бессмертия и вынужденный довольствоваться ограниченным сроком жизни и связью с миром смертных. ↩︎
- Канон Спокойствия (稳字经, wěnzìjīng) — вымышленный текст, название которого буквально означает «Канон иероглифа Спокойствие». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
