Вэй Жао некоторое время помогала Шоуань-цзюнь сажать овощи. Огород был совсем крошечным, и они управились всего за пол-шичэня.
Шоуань-цзюнь вдоволь насладилась работой на земле. Опираясь на руку Вэй Жао, она шла вглубь Сяньчжуань и говорила внучке:
— Человеку нужны деньги. Когда они есть, работа в поле становится лишь увлечением: появилось настроение — вспахал землю да разбросал семена, а нет настроения — можно преспокойно сидеть в саду, любоваться цветами и пить чай. Не нужно от зари до зари гнуть спину на пашне ради пропитания для всей семьи.
Вэй Жао оглянулась на грядки и с улыбкой ответила:
— Это верно. Я только две чаши семян разбросала, а в пояснице уже заломило. Если бы мне пришлось засаживать несколько му земли, я бы точно не выдержала.
А ведь она занималась боевыми искусствами, но даже ей было непривычно так долго стоять, склонившись.
— Одних денег мало, нужна еще и власть, — Шоуань-цзюнь посмотрела на свою самую смышленую внучку и понизила голос. — Сегодняшнее происшествие — это предостережение. Те люди не знали, что ты владеешь приемами, и подослали обычных убийц. Но если бы они отправили двух мастеров, подготовившись заранее, то если и не прикончили бы тебя, то лишили бы половины жизни.
Улыбка исчезла с лица Вэй Жао.
Шоуань-цзюнь перевела взгляд на ряд нежно-зеленых ивовых ветвей в углу ограды, словно просто любуясь прекрасным весенним пейзажем, и негромко продолжила:
— Твой дядя по матери рано умер, в семье Чжоу нет мужчин, которые могли бы стать для тебя опорой. Твой старший дядя по отцу талантами не блещет — за всю жизнь он, в лучшем случае, благодаря выслуге лет получит чин столичного чиновника пятого ранга, проку от него немного. Жао-Жао, твоя старшая двоюродная сестра Хуэйчжэнь наделена красотой, но лишена проницательности, поэтому я, твоя вайцзуму, никогда и не помышляла выдать её замуж в высокий дом. Ты — другое дело. С твоей внешностью, происхождением и умом ты обязана найти себе могущественного мужа. Неважно, будет ли он любить тебя. Главное, чтобы окружающие испытывали трепет и, считаясь с домом твоего мужа, не смели и пальцем тебя тронуть.
Вэй Жао нахмурилась. О замужестве она и вовсе не помышляла.
— Тебе уже пятнадцать, пора поторопиться. Я, твоя вайцзуму, скажу это лишь раз, а прислушаться ко мне или нет — решай сама.
— Даже если я и захочу пристроиться к знати, разве в такие дома так легко попасть? — уклончиво ответила Вэй Жао.
Шоуань-цзюнь усмехнулась:
— Ты живешь в столице, и твоя лаофужэнь сама позаботится о том, чтобы ты бывала в разных домах. Я лишь предостерегаю тебя, чтобы ты понимала ситуацию и не упустила шанс, когда он представится. У твоей лаофужэнь добрая слава, твой отец погиб как герой, да и Хуаншан тебя весьма жалует — всё это твои козыри.
Вэй Жао поджала губы.
Шоуань-цзюнь нанесла еще один удар:
— Случилось такое серьезное дело… В конце месяца, когда твой бяогэ приедет в Сяньчжуань навестить меня, возвращайся в столицу вместе с ним. Поживи там смирно, как подобает благовоспитанной дагунян из знатной семьи. Как только помолвка будет решена, тогда и приедешь навестить меня. А пока не обручишься, я тебя не приму, и не надейся прокрасться сюда тайком — это не поможет.
Вэй Жао встревожилась:
— Вайцзуму, ну как вы можете быть столь бессердечны?
Предыдущие слова она могла пропустить мимо ушей, но последнее условие было чересчур — где это видано?
Вэй Жао дула губы и капризничала, но тщетно: на этот раз Шоуань-цзюнь была непреклонна.
— Я делаю это для твоего же блага.
Вэй Жао бросила вайцзуму и, кипя от негодования, вернулась в свой дворик.
Шоуань-цзюнь же со спокойным сердцем вернулась в зал Фуань. Служанки помогли ей вымыть руки, после чего она прилегла отдохнуть на кушетке у окна. Нижняя часть окна была застеклена прозрачным люли, а верхние деревянные створки были подняты, и лишь слой тонкой газовой ткани преграждал путь пыли. Прямо перед глазами розовели цветы персика в саду, и их аромат проникал сквозь сетку на окне.
Если бы не приходилось беспокоиться о младшем поколении, эта жизнь была бы поистине райской.
Шоуань-цзюнь немного вздремнула, прикрыв глаза. Когда она снова открыла их, Лю-момо уже сидела на стуле перед кушеткой, подшивая подошвы для туфель.
— Вернулась? — зевнув, Шоуань-цзюнь присела.
Как только хозяйка проснулась, Лю-момо убрала корзинку с рукоделием, передав её служанке, взяла чашу и налила лаотай-цзюнь ароматного хризантемового чая.
Когда Шоуань-цзюнь отпила чаю, Лю-момо вздохнула:
— Старая служанка на мгновение поддалась искушению и вместе с тайтай и дагунян ввязалась в постыдную историю.
Шоуань-цзюнь прищурилась и выслушала объяснения Лю-момо о том, что именно произошло.
— Неужели тот гунцзы и впрямь так хорош собой? — с любопытством спросила Шоуань-цзюнь, дослушав рассказ.
Лю-момо не знала, смеяться ей или плакать:
— Я столько всего рассказала, а вас больше всего заботит тот, кто видел наш позор?
— Дело не в этом. Если он и впрямь красив, словно небожитель, мне будет хоть немного легче. А иначе я бы просто умерла от гнева, узнай, что мать с дочерью выставили себя на посмешище из-за какого-то заурядного смертного.
Лю-момо поспешила добавить:
— Не гневайтесь, тот человек и вправду невероятно красив. Да простят мне эти слова, но он даже больше придется по нраву молодым гунян, чем Хуаншан в годы своей юности. Лицо — словно резная яшма, нрав — мягкий и благородный. Но что еще ценнее, у него доброе сердце: он пришел на помощь в трудную минуту. Жаль только, что мы обманули его ожидания, и он ушел в сильном гневе.
Шоуань-цзюнь кивнула — на душе и впрямь стало не так тошно.
— Лаотай-цзюнь, позволите ли вы тайтай и остальным выйти завтра из дому? — спросила Лю-момо, подливая чай.
— Какое там «выходить», разве мало они опозорились? Мать с дочерью несколько дней слонялись по горам, и всех приличных гунцзы, которых можно было встретить, они уже повидали. Пусть теперь сидят дома и ждут. Если кто-то из достойной семьи придет свататься — что ж, это будет им в радость. А если нет — нечего и замуж выходить. Подберу пригожего и простодушного малого, чтобы вошел в дом Чжоу мужем-чжуйсюем.
Лю-момо была поражена: мужем-чжуйсюем?
В роду Чжоу не было мужчин, и, по правде говоря, давно следовало оставить одну из дочерей дома, чтобы принять мужа-чжуйсюя. Однако Лю-момо слышала, как Шоуань-цзюнь рассуждала прежде: мол, репутация у семьи Чжоу дурная, и нет смысла насильно продлевать род. Уж лучше выдать обеих внучек замуж, а после своей смерти оставить усадьбу Сяньчжуань внуку-принцу, а земли и лавки поровну разделить между Ван-ши и остальными младшими членами семьи, ничего не оставляя себе.
Шоуань-цзюнь проговорила, глядя в окно:
— И ладонь, и тыльная сторона руки — всё это плоть1. Чжэнь-эр — моя родная внучка, я не вынесу, если её будут обижать в чужом доме. А под моим присмотром, даже если в глубине души она и будет завидовать обитателям знатных домов, ей, по крайней мере, не придется терпеть чье-то презрение.
— Боюсь только, дагунян не поймет ваших добрых намерений.
Шоуань-цзюнь горько усмехнулась. Дети… разве они бывают рассудительными с малых лет? Только пройдя через горести, они начинают понимать заботу старших.
Из-за нападения убийц Вэй Жао больше не могла свободно разгуливать повсюду, а Ван-ши и её дочери Чжоу Хуэйчжэнь Шоуань-цзюнь и вовсе строго-настрого запретила выходить из дома.
Только на следующий день Вэй Жао услышала от младшей двоюродной сестры Чжоу Хуэйчжу о том, что приключилось с Ван-ши и её дочерью на горе.
Она всё еще дулась на вайцзуму и сегодня даже не пошла засвидетельствовать ей свое почтение.
— Старшая сестра сама не своя, — под деревом персика Чжоу Хуэйчжу отщипнула кусочек пирожного с лепестками персика и, жуя, бередила раны собственной сестры. — Похоже, она горюет из-за того прекрасного гунцзы.
- И ладонь, и тыльная сторона руки — всё это плоть (手心手背都是肉, shǒuxīn shǒubèi dōu shì ròu) — китайская идиома, означающая, что все дети или близкие родственники одинаково дороги и любимы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
