В тихой комнате на всегда суровом лице Пань Сюэляна медленно проступила тень улыбки.
— Лян рождён в Великой Инь, вырос в Янчжоу, Лян — уроженец управы Янчжоу Великой Инь. Как говорится, слава на пол-листа, а ветер и снег на тысячу гор1. Лян желает последовать за старым шаншу и предать правосудию тех, кто вредит моей Великой Инь и сеет смуту в моем Янчжоу!
Старый министр как-то сказал, что у него такой характер: не повернёт головы, пока не врежется в южную стену.
Однако этот книжник, которому сломали руку во время бунта ученых и который отказывался признать вину даже в беспросветной тюремной камере, именно сейчас, в этот самый миг, добровольно и охотно признал свою вину.
И всё ради великого долга перед страной и семьей, что бурлил в его груди.
Лю Юань сегодня открыл правду Гу Чанцзиню, чтобы через него сообщить это Пань Сюэляну. Разве не для того это было сделано, чтобы Пань Сюэлян в случае необходимости добровольно стал брошенной пешкой?
Гу Чанцзинь не обернулся, лишь пристально смотрел на выкрашенную красным лаком дверь впереди.
«Он ошибся», — подумал он.
Он читал свитки Пань Сюэляна с экзаменов сяньши, юаньши, сяньши, а также хуэйши. Тогда он думал, что этот хуэйюань2 двадцать первого года правления Цзяю — человек косный и не умеющий приспосабливаться.
Нет, он умеет приспосабливаться.
Только вот это «приспособление» в данный момент было совсем не тем, чего желал Гу Чанцзинь.
— Какое преступление совершил Ляо Жао, за то он и понесет наказание, я найду доказательства сговора Ляо Жао с врагом, — тихо произнёс Гу Чанцзинь. — Пань-гунши, помнишь ли слова, что я говорил тебе? Если чувствуешь, что невиновен, то не признавай вину.
Договорив, Гу Чанцзинь толкнул дверь и широким шагом ушел.
Когда повозка доехала до кирпичного моста У, он велел Чжуй Юню остановить трнаспортное средство и в одиночестве медленно пошёл вдоль моста.
Серп луны высоко висел посреди неба. Расписные лодки под мостом уже сменились другими, но сентиментальная и печальная мелодия осталась прежней. В этом оживленном мире людей всегда есть те, кто живёт хмельной жизнью и умирает во сне3, и всегда есть те, кто движется вперед, неся тяжелое бремя.
Старик, продающий конфеты с кедровыми орехами под мостом, был всё ещё там.
Вспомнив, как раньше шел по мощенной голубыми плитами дороге вместе с той гунян, прижимавшей к себе промасленный бумажный пакет с конфетами. Гу Чанцзинь словно вновь ощутил сладкий запах, бродивший в знойной летней ночи.
Его тяжелые шаги становились все быстрее.
Старик как раз собирался сворачивать торговлю, но, заметив его фигуру, с улыбкой сказал:
— Кэгуань4, не вы ли сегодня приходили с одной гунян покупать у старика конфеты с кедровыми орехами?
Гу Чанцзинь угукнул в ответ.
Старик еще помнил Жун Шу. Он достал только что убранные кедровые орехи и снова спросил:
— Кэгуань желает взять ещё порцию?
Гу Чанцзинь снова угукнул и сказал:
— Будьте добры, положите побольше орехов.
— Хорошо, — с усмешкой отозвался старик. — Та гунян, что была сегодня, — возлюбленная кэгуаня? Она с малых лет любит есть конфеты с орехами, что жарит этот старик.
У старика глаз был намётан. Он всю жизнь продавал конфеты у кирпичного моста У и перевидал бессчетное множество безумных влюбленных и тоскующих женщин. По тому, как сегодня этот ланцзюнь стоял под ивой и смотрел на сяогунян, с первого взгляда было понятно, что она ему очень нравится.
Сказать по правде, сцена была занятная. В глазах сяогунян были только конфеты с кедровыми орехами, а в глазах этого ланцзюня только она.
Уголки губ Гу Чанцзиня приподнялись.
Медленно пролетел ночной ветер, рассеивая его тихое, словно бред, «угу» в струящемся лунном свете.
В это время в доме номер восемнадцать по улице Пиннань Чан Цзи стоял во дворе, ожидая Гу Чанцзиня. Услышав шаги, он поспешно подошел открыть дверь и услужливо произнес:
— Хозяин вернулся.
Говоря это, он шмыгнул носом, а взгляд его украдкой скользнул к конфетам в руке Гу Чанцзиня.
Гу Чанцзинь равнодушно угукнул. Взглянув на лицо Чан Цзи, он вдруг почувствовал, как в голове промелькнула вспышка озарения.
Во сне, который он видел на пассажирском судне семьи Шэнь, Чан Цзи произнёс фразу:
«Подчинённый уже передал в тюрьму Далисы сведения о месте захоронения Пань Сюэляна, Фэн-нянцзы сказала, что хочет взглянуть перед казнью».
Гу Чанцзинь ещё в Шанцзине навёл справки о Пань Сюэляне.
Отца Пань Сюэляна звали Пань Вань, а его младшую тетю звали… Пань Хунфэн.
Хунфэн.
Фэн.
Взгляд Гу Чанцзиня застыл.
Ошибка.
Во сне Чан Цзи звал не «Фэн-нянцзы»5, а «Фэн-нянцзы»6.
Чан Цзи больше всего в жизни ненавидел предателей; если бы Цзяо Фэн действительно предала Великую Инь, Чан Цзи ни за что не стал бы почтительно называть ее «Фэн-нянцзы».
Под взглядом Гу Чанцзиня у Чан Цзи стало покалывать лицо, и он совершенно растерялся.
— Зачем хозяин так смотрит на меня? — он потрогал лицо.
— Ты помог мне кое-что понять, — Гу Чанцзинь сунул ему в руку конфеты с кедровыми орехами и сказал: — Конфеты съешь сам. Завтра я отправлюсь на встречу с генералом Ляном, ты пойдёшь со мной.
Возвращаясь к Жун Шу. О её встрече с Гу Чанцзинем в саду Шэнь не знал никто, кроме Ло Янь.
Шэнь Чжи она, разумеется, рассказывать не хотела, а что касается Чжан-мама, то не то чтобы Жун Шу намеренно хотела скрыть это, просто она не желала, чтобы Чжан-мама надумывала лишнего об её отношениях с Гу Чанцзинем.
То, что Жун Шу разыскала Гу Чанцзиня и выложила ему все свои подозрения насчет Шэнь Чжи, было вызвано ее доверием к Гу Чанцзиню.
Это доверие не имело отношения к чувствам между мужчиной и женщиной, это была просто уверенность в порядочности человека, примерно такая же, как доверие Сюй Ли-эр и Пань Сюэляна к Гу Чанцзиню.
Перед отъездом Жун Шу в управу Янчжоу Чжоу-момо удерживала ее, без устали твердя, что она развелась слишком опрометчиво, и всем сердцем надеялась, что она и Гу Чанцзинь смогут возобновить прежнюю связь.
Если бы Чжоу-момо узнала, что она встретила Гу Чанцзиня в Янчжоу, да еще и ела с ним конфеты, переходя кирпичный мост У, кто знает, что бы она наговорила.
Поэтому Жун Шу держала рот на замке перед Чжан-мама.
Вернувшись в сад Шэнь три дня назад, Жун Шу все никак не могла встретиться с Шэнь Чжи. Когда же наконец услышала, что он вернулся извне, она тут же подобрала подол юбки и направилась в зал Саньшэн.
- Слава на пол-листа, а ветер и снег на тысячу гор (功名半纸，风雪千山, gōngmíng bàn zhǐ, fēngxuě qiān shān) — образное выражение, означающее, что достигнутые почести и официальные ранги ничтожны и хрупки по сравнению с бесконечными трудностями жизненного пути. ↩︎
- Хуэйюань (会元, Huìyuán) — титул участника, занявшего первое место на столичных экзаменах (Хуэйши). ↩︎
- Жить хмельной жизнью и умирать во сне (醉生梦死, zuì shēng mèng sǐ) — жить как во сне и в пьяном угаре; вести бессмысленное, неосознанное существование. ↩︎
- Кэгуань (客官, Kèguān) — вежливое обращение к гостю или покупателю, аналог «господин», «уважаемый клиент». ↩︎
- Фэн-нянцзы (凤娘子, Fèng-niángzǐ): первый иероглиф 凤 (fèng) означает «феникс». Пиратское прозвище матери Пан Сюэляна — Цзяофэн (蛟凤). ↩︎
- Фэн-нянцзы (枫娘子, Fēng-niángzǐ): здесь используется иероглиф 枫 (fēng) — «клён». Это часть её настоящего имени — Пань Хунфэн (潘红枫). ↩︎
Спасибо за перевод ❤️
Благодарю за перевод! Пару глав назад, Мгг меня знатно повеселил… Наелся сладкого и, не выдержав, спросил у бывшей жены, нравится ли ей Жун;). Может, в прошлой жизни и не он заточил ее в сад? Ну… Подождём продолжение)))