В тихой комнате на всегда суровом лице Пань Сюэляна медленно проступила тень улыбки.
— Лян рождён в Великой Инь, вырос в Янчжоу, Лян — уроженец управы Янчжоу Великой Инь. Как говорится, слава на пол-листа, а ветер и снег на тысячу гор1. Лян желает последовать за министром Лао и предать правосудию тех, кто вредит моей Великой Инь и сеет смуту в моем Янчжоу!
Министр Лао как-то сказал, что у него такой характер: не повернёт головы, пока не врежется в южную стену.
Однако этот книжник, которому сломали руку во время бунта ученых и который отказывался признать вину даже в беспросветной тюремной камере, именно сейчас, в этот самый миг, добровольно и охотно признал свою вину.
И всё ради великого долга перед страной и семьей, что бурлил в его груди.
Лю Юань сегодня открыл правду Гу Чанцзиню, чтобы через него сообщить это Пань Сюэляну. Разве не для того это было сделано, чтобы Пань Сюэлян в случае необходимости добровольно стал брошенной пешкой?
Гу Чанцзинь не обернулся, лишь пристально смотрел на выкрашенную красным лаком дверь впереди.
«Он ошибся», — подумал он.
Он читал свитки Пань Сюэляна с экзаменов сяньши, юаньши, сяньши, а также хуэйши. Тогда он думал, что этот хуэйюань2 двадцать первого года правления Цзяю — человек косный и не умеющий приспосабливаться.
Нет, он умеет приспосабливаться.
Только вот это «приспособление» в данный момент было совсем не тем, чего желал Гу Чанцзинь.
— Какое преступление совершил Ляо Жао, за то он и понесет наказание, я найду доказательства сговора Ляо Жао с врагом, — тихо произнёс Гу Чанцзинь. — Пань-гунши, помнишь ли слова, что я говорил тебе? Если чувствуешь, что невиновен, то не признавай вину.
Договорив, Гу Чанцзинь толкнул дверь и широким шагом ушел.
Когда повозка доехала до кирпичного моста У, он велел Чжуй Юню остановить транспортное средство и в одиночестве медленно пошёл вдоль моста.
Серп луны высоко висел посреди неба. Расписные лодки под мостом уже сменились другими, но сентиментальная и печальная мелодия осталась прежней. В этом оживленном мире людей всегда есть те, кто живёт хмельной жизнью и умирает во сне3, и всегда есть те, кто движется вперед, неся тяжелое бремя.
Старик, продающий конфеты с кедровыми орехами под мостом, был всё ещё там.
Вспомнив, как раньше шел по мощенной голубыми плитами дороге вместе с той гунян, прижимавшей к себе промасленный бумажный пакет с конфетами. Гу Чанцзинь словно вновь ощутил сладкий запах, бродивший в знойной летней ночи.
Его тяжелые шаги становились все быстрее.
Старик как раз собирался сворачивать торговлю, но, заметив его фигуру, с улыбкой сказал:
— Кэгуань4, не вы ли сегодня приходили с одной гунян покупать у старика конфеты с кедровыми орехами?
Гу Чанцзинь угукнул в ответ.
Старик еще помнил Жун Шу. Он достал только что убранные кедровые орехи и снова спросил:
— Кэгуань желает взять ещё порцию?
Гу Чанцзинь снова угукнул и сказал:
— Будьте добры, положите побольше орехов.
— Хорошо, — с усмешкой отозвался старик. — Та гунян, что была сегодня, — возлюбленная кэгуаня? Она с малых лет любит есть конфеты с орехами, что жарит этот старик.
У старика глаз был намётан. Он всю жизнь продавал конфеты у кирпичного моста У и перевидал бессчетное множество безумных влюбленных и тоскующих женщин. По тому, как сегодня этот ланцзюнь стоял под ивой и смотрел на сяогунян, с первого взгляда было понятно, что она ему очень нравится.
Сказать по правде, сцена была занятная. В глазах сяогунян были только конфеты с кедровыми орехами, а в глазах этого ланцзюня только она.
Уголки губ Гу Чанцзиня приподнялись.
Медленно пролетел ночной ветер, рассеивая его тихое, словно бред, «угу» в струящемся лунном свете.
В это время в доме номер восемнадцать по улице Пиннань Чан Цзи стоял во дворе, ожидая Гу Чанцзиня. Услышав шаги, он поспешно подошел открыть дверь и услужливо произнес:
— Хозяин вернулся.
Говоря это, он шмыгнул носом, а взгляд его украдкой скользнул к конфетам в руке Гу Чанцзиня.
Гу Чанцзинь равнодушно угукнул. Взглянув на лицо Чан Цзи, он вдруг почувствовал, как в голове промелькнула вспышка озарения.
Во сне, который он видел на пассажирском судне семьи Шэнь, Чан Цзи произнёс фразу:
«Подчинённый уже передал в тюрьму Далисы сведения о месте захоронения Пань Сюэляна, Фэн-нянцзы сказала, что хочет взглянуть перед казнью».
Гу Чанцзинь ещё в Шанцзине навёл справки о Пань Сюэляне.
Отца Пань Сюэляна звали Пань Вань, а его младшую тетю звали… Пань Хунфэн.
Хунфэн.
Фэн.
Взгляд Гу Чанцзиня застыл.
Ошибка.
Во сне Чан Цзи звал не «Фэн-нянцзы»5, а «Фэн-нянцзы»6.
Чан Цзи больше всего в жизни ненавидел предателей; если бы Цзяо Фэн действительно предала Великую Инь, Чан Цзи ни за что не стал бы почтительно называть ее «Фэн-нянцзы».
Под взглядом Гу Чанцзиня у Чан Цзи стало покалывать лицо, и он совершенно растерялся.
— Зачем хозяин так смотрит на меня? — он потрогал лицо.
— Ты помог мне кое-что понять, — Гу Чанцзинь сунул ему в руку конфеты с кедровыми орехами и сказал: — Конфеты съешь сам. Завтра я отправлюсь на встречу с генералом Ляном, ты пойдёшь со мной.
Возвращаясь к Жун Шу. О её встрече с Гу Чанцзинем в саду Шэнь не знал никто, кроме Ло Янь.
Шэнь Чжи она, разумеется, рассказывать не хотела, а что касается Чжан-мама, то не то чтобы Жун Шу намеренно хотела скрыть это, просто она не желала, чтобы Чжан-мама надумывала лишнего об её отношениях с Гу Чанцзинем.
То, что Жун Шу разыскала Гу Чанцзиня и выложила ему все свои подозрения насчет Шэнь Чжи, было вызвано ее доверием к Гу Чанцзиню.
Это доверие не имело отношения к чувствам между мужчиной и женщиной, это была просто уверенность в порядочности человека, примерно такая же, как доверие Сюй Ли-эр и Пань Сюэляна к Гу Чанцзиню.
Перед отъездом Жун Шу в управу Янчжоу Чжоу-момо удерживала ее, без устали твердя, что она развелась слишком опрометчиво, и всем сердцем надеялась, что она и Гу Чанцзинь смогут возобновить прежнюю связь.
Если бы Чжоу-момо узнала, что она встретила Гу Чанцзиня в Янчжоу, да еще и ела с ним конфеты, переходя кирпичный мост У, кто знает, что бы она наговорила.
Поэтому Жун Шу держала рот на замке перед Чжан-мама.
Вернувшись в сад Шэнь три дня назад, Жун Шу все никак не могла встретиться с Шэнь Чжи. Когда же наконец услышала, что он вернулся извне, она тут же подобрала подол юбки и направилась в зал Саньшэн.
- Слава на пол-листа, а ветер и снег на тысячу гор (功名半纸，风雪千山, gōngmíng bàn zhǐ, fēngxuě qiān shān) — образное выражение, означающее, что достигнутые почести и официальные ранги ничтожны и хрупки по сравнению с бесконечными трудностями жизненного пути. ↩︎
- Хуэйюань (会元, Huìyuán) — титул участника, занявшего первое место на столичных экзаменах (Хуэйши). ↩︎
- Жить хмельной жизнью и умирать во сне (醉生梦死, zuì shēng mèng sǐ) — жить как во сне и в пьяном угаре; вести бессмысленное, неосознанное существование. ↩︎
- Кэгуань (客官, Kèguān) — вежливое обращение к гостю или покупателю, аналог «господин», «уважаемый клиент». ↩︎
- Фэн-нянцзы (凤娘子, Fèng-niángzǐ): первый иероглиф 凤 (fèng) означает «феникс». Пиратское прозвище матери Пан Сюэляна — Цзяофэн (蛟凤). ↩︎
- Фэн-нянцзы (枫娘子, Fēng-niángzǐ): здесь используется иероглиф 枫 (fēng) — «клён». Это часть её настоящего имени — Пань Хунфэн (潘红枫). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Спасибо за перевод ❤️
Благодарю за перевод! Пару глав назад, Мгг меня знатно повеселил… Наелся сладкого и, не выдержав, спросил у бывшей жены, нравится ли ей Жун;). Может, в прошлой жизни и не он заточил ее в сад? Ну… Подождём продолжение)))
По тому, что уже рассказывали можно сделать вывод, что даже если он ее туда отправил, то точно не для того, чтобы ее убили. Наоборот, очень вероятно, для того, чтобы ее защитить.
Там ещё много чего замешано 😉