— Понятно, — Сян Хайкуй подняла голову и взглянула на него.
— Что-то не так?
Сян Хайкуй не любила держать вопросы при себе:
— Я только что случайно услышала от старшего Хань Ци, что ваши соплеменники нанесли вам больше восьми тысяч порезов?
Инь Чжанли равнодушно ответил:
— Да.
Изначально он собирался обойтись этим кратким «да», чтобы отделаться от неё, но краем глаза заметил, что лицо Сян Хайкуй переполнено любопытством.
Немного поколебавшись, он продолжил:
— Наш клан Чжулун на самом деле имеет два облика. В детстве и отрочестве мы пребываем в форме змеи, а после совершеннолетия наиболее сильные могут превращаться в драконов. Когда мой клан подавили, я как раз вступил в пору отрочества, а когда сбежал из Небесного клана, то едва достиг совершеннолетия…
Именно благодаря тому, что он принял второй облик, у него и появился шанс сбежать.
Добравшись до ближайшего племени, он столкнулся с тем, что они не только не приняли его, но и сочли, что он опозорил клан Шаньхай. Его вычеркнули из рода и духовными клинками, нанося удар за ударом, срезали с него чешую.
Это было самое жестокое наказание в клане Шаньхай.
Белая чешуя полностью сошла, обнажив черную кожу. Он навсегда лишился способности превращаться в дракона, навечно оставшись в облике черной змеи.
В то время, даже будучи змеей, он не имел защитной чешуи. Ползать было больно, поэтому он принял человеческий облик.
В человеческом обличии вся его кожа точно так же покрылась язвами, он даже не мог носить одежду. Ему было стыдно выходить наружу, и он больше десяти лет прятался в мрачной пещере.
После выздоровления остались неизлечимые последствия: стоило ему оказаться на свету, как кожу пронзала жгучая, словно от огня, боль.
Раньше он постоянно находился в подземном мире, а покинув его, прятался во дворе Черной сферы, редко показываясь на солнце.
Эта старая рана мучила его большую часть жизни, поэтому прошлой ночью, оказавшись в затруднительном положении, он также не хотел, чтобы Сян Хайкуй уподобилась ему и обрекла себя на подобную невыносимую, неисцелимую боль.
Сян Хайкуй подняла глаза и посмотрела на спицы зонта. Неудивительно, что он ходил с зонтом и в ясную погоду, и в дождь, и в снегопад.
Даже когда босс-щенок вселялся в Дао Чэня, он не выпускал зонт из рук.
Похоже, эта старая рана въелась глубоко в его душу. Она недоумевала:
— А те ваши соплеменники, вы все еще…
Инь Чжанли усмехнулся:
— А что со мной? Почему во мне не зародилась ненависть и я все еще помогаю им? Численность народа Шаньхай исчисляется сотнями миллионов, что значат эти восемь тысяч? Неужели я стану предателем своего клана из-за каких-то восьми тысяч? К тому же, у нашего клана от природы твердые кости, мы не терпим трусов. Это я среди них оказался чужаком.
На словах-то оно так, но Сян Хайкуй возразила:
— Но все же…
Инь Чжанли холодно произнес:
— Как только я восстановился, я вернулся, вырезал их внутренние дань, чтобы повысить свое совершенствование, а затем стер их кости в порошок и развеял прах по ветру1, не оставив в живых ни единого человека.
Обалдеть! Сян Хайкуй потрогала свою шею. Вспомнив прошлую ночь, она поняла, что остаться с головой на плечах было ох как непросто.
В этот момент Инь Чжанли нахмурился.
Остановившись, он протянул руку и схватил Сян Хайкуй за рукав.
Шагавшая Сян Хайкуй от его рывка пошатнулась и, обернувшись, спросила:
— Что случилось?
— Я вдруг вспомнил… — Инь Чжанли ощутил острое чувство дежавю по отношению к этому месту, пусть даже здесь все уже и было опутано корнями маленького Цзяньму.
Сян Хайкуй тоже огляделась. Она вспомнила: раньше босс-щенок согревал ей здесь руки.
Точно так же шел снег, и он держал над ней зонт.
Пока она предавалась легкой грусти от того, что вещи те же, а люди изменились2, она услышала слова Инь Чжанли:
— Я вдруг вспомнил: я плачу тебе столько денег, чтобы ты тут важничала?
Сян Хайкуй: ?
Инь Чжанли вложил рукоять зонта ей в руку, показывая, чтобы она держала его над ним:
— Впредь будь сознательнее, иначе урежу плату.
Освободив руки, он неспешно заложил их за спину и двинулся дальше.
Сян Хайкуй едва не изрыгала пламя от ярости. Ей безумно хотелось сложить зонт и, словно мечом, броситься вперед и размозжить голову этому наглецу!
Инь Чжанли отошел уже далеко, а она все еще не догнала его.
Он слегка повернул голову и скользнул взглядом по своему плечу:
— Если хоть одна снежинка упадет на меня, я вычту из твоего заработка сто духовных жемчужин. Хм, дай-ка посчитаю…
— Не надо! — Сян Хайкуй поспешно подбежала к нему. Сорвавшись с места, она надула щеки, подскочила и изо всей силы дунула духовной энергией ему на плечо.
Снежинки, и правда, разлетелись в разные стороны, но вместе с тем сильный порыв поднял распущенные длинные волосы Инь Чжанли. Смешавшись с капельками слюны и подтаявшим снегом, они темной массой облепили все его лицо.
Сян Хайкуй глубоко вздохнула и бросилась убирать волосы с его лица, но он перехватил ее за запястье и оттолкнул руку.
— Отойди.
— Хорошо.
Инь Чжанли угрюмо привел волосы в порядок и достал платок, чтобы вытереть лицо.
Посреди этого занятия его рука внезапно замерла.
Что случилось с его любимым платком?
Прежде он был совершенно гладким, а теперь на нем красовалась вышивка: на обороте — подсолнух, а на той стороне, которой он вытирал лицо, красовались одни гиены.
На платке размером с ладонь было вышито не меньше десятка собачьих морд, которые кололи кожу.
К тому же, все эти собачьи морды, как ни посмотри, словно насмехались над ним.
Рука Инь Чжанли слегка подрагивала. Скрывая свои чувства, он вытер лицо и поспешно спрятал платок.
Губы его тронула улыбка — было очевидно, что он изо всех сил старается сохранить самообладание:
— Сян Хайкуй, твоя сегодняшняя…
— Моя сегодняшняя плата сгорела, — опередила его Сян Хайкуй. Схватив его за руку, она настойчиво вложила рукоять зонта обратно. — Раз так, держите зонт сами.
Хм, пока служишь монахом, день бьешь в колокол: заплатят за день — отработаешь день.
- Стереть кости в порошок и развеять прах по ветру ([挫骨扬灰], [cuò gǔ yáng huī]) — китайское образное выражение, означающее крайнюю степень мести и тотальное уничтожение врага. ↩︎
- Вещи те же, а люди изменились ([物是人非], [wù shì rén fēi]) — китайское образное выражение, означающее грусть по поводу глубоких перемен, произошедших со временем. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
