Сян Хэн действительно вызывал его на бой, а не просто вставал в позу, но Цзин Вэнь не хотел с ним сражаться: даже если он победит, это не принесет ему славы.
Цзин Вэнь холодно передал мысленно: — Я знаю, что в этот раз подорвал твой авторитет и ты хочешь восстановить его в глазах жителей Иньша. Но, великий владыка города Сян, хорошего понемножку, не заходи слишком далеко.
Сян Хэн вовсе не думал о подобных вещах, он лишь хотел добиться справедливости для своей дочери.
Оба они все это время общались с помощью тайной передачи звука, и Сян Хэн всего лишь хотел, чтобы Цзин Вэнь с глазу на глаз извинился перед его дочерью. Что в этом трудного?
Он совсем не считал свое требование чрезмерным: — Цяньбэй, прошу!
Цзин Вэнь изначально пришел, чтобы призвать к ответу, и никак не ожидал, что сам окажется в положении человека, оседлавшего тигра, с которого трудно слезть1. Ярость его смертоносного меча внезапно пробудилась вновь: — Даже если я извинюсь перед ней, посмеет ли она принять эти извинения?!
Ему дают лицо, а он воротит нос — упрямый нрав Сян Хэна тоже дал о себе знать. Его уровень совершенствования уступал противнику, но он не был совсем уж беспомощным. Если не побояться пойти на любые муки2, он определенно заставит этого гордеца собирать зубы по земле!
Оставив тайную передачу, Сян Хэн громогласно спросил при всех: — Сяо Куй, если цяньбэй извинится перед тобой, осмелишься ли ты принять его извинения?!
Настроение жителей города за этот короткий промежуток времени испытало резкие взлеты и падения.
Ранее, когда Цзин Вэнь вторгся в море сознания Сян Хэна, все сердца сжались от страха.
Когда же они увидели, что намерение меча Цзин Вэня исчезло, и он мирно беседует с Сян Хэном, то подумали, что «непонимание», должно быть, улажено, и дружно вздохнули с облегчением.
Однако не прошло и много времени, как Сян Хэн вдруг высвободил бушующее боевое намерение, собираясь, судя по всему, драться с Цзин Вэнем не на жизнь, а на смерть, и сердца людей снова подступили к самому горлу.
Что касается Сян Хайкуй, ее чувства, как и у всех горожан, метались из крайности в крайность. Однако звуковая передача была заблокирована, она ничего не могла спросить и лишь беспомощно томилась в неведении.
И вот теперь этот громогласный вопрос отца наконец помог ей понять: он заступается за нее, требуя справедливости.
Будучи с ног до головы покрытой кровью, в синем платье, которое давно уже превратилось в красное, Сян Хайкуй даже бровью не повела. Но стоило отцу произнести всего одну фразу, как ее глаза покраснели, и ей пришлось с силой шмыгнуть носом, чтобы сдержать подступающие слезы.
К тревоге в сердцах жителей города теперь примешалась и капля гордости.
— Сяо Куй! — в панике мысленно обратилась к ней Сян Тяньцин. Ранее она уже видела, на что способен Цзин Вэнь, когда ее собственный меч скрутило в спираль, и эта мощь по-настоящему напугала ее. — Отец не соперник Цзин Вэню, он точно пострадает! Быстрее уступи Цзин Вэню, дай им возможность достойно отступить!
Сян Хайкуй все еще пребывала в сильном волнении от нахлынувших чувств, поэтому отреагировала не сразу.
Цзин Вэнь заговорил первым: — Как насчет того, чтобы я принял тебя в число своих учеников и в качестве компенсации обучил искусству меча?
Помня, как она отругала его раньше, Цзин Вэнь понимал, что отец и дочь одного нрава, оба упрямые как ослы, и она наверняка заставит его потерять лицо еще сильнее.
Раз уж дело дошло до этого, ему стоило воспользоваться моментом и объявить о намерении взять ее в ученицы. Он верил, что тогда страсти улягутся и все останутся довольны.
Стоило Цзин Вэню сбросить эту ошеломительную новость о принятии ученицы, как отовсюду послышались потрясенные вздохи, и даже Сян Хэн сильно удивился.
На душе у Сян Тяньцин было крайне неспокойно. С одной стороны, она понимала, что Сян Хайкуй действительно заставила отца гордиться собой, раз даже Цзяньцзунь признал ее мастерство.
С другой стороны, втайне у нее зародилась слабая надежда: если та станет ученицей Цзин Вэня, ей придется отправиться в столицу, покинув Иньша и оставив отца.
Но кто бы мог подумать, что Сян Хайкуй, едва придя в себя, наотрез откажется: — Я ценю добрые намерения цяньбэя, но вынуждена отказаться.
Цзин Вэнь решил, что она просто капризничает от обиды, и принялся терпеливо расспрашивать: — В чем же причина?
Сян Хайкуй с трудом держалась на ногах, поэтому оперлась на Тянькуан как на костыль и, задрав голову, ответила: — У младшей уже есть учитель.
Цзин Вэнь: — Учитель пути меча?
Сян Хайкуй: — Да.
Цзин Вэнь снова оценил возраст ее костей — ей действительно было едва за двадцать: — И как долго твой учитель обучает тебя?
Сян Хайкуй честно ответила: — Восемьдесят дней.
— Какие-то восемьдесят дней — разве это учитель? — Цзин Вэнь стоял на городской башне, взирая на нее с высоты, и уголки его губ слегка приподнялись. — Однако то, что ты так чтишь наставника и его учение, похвально.
«С чего это восемьдесят дней — не учитель?» — подумала Сян Хайкуй, находя это крайне забавным. Эти восемьдесят дней уроков ее наставника были наполнены чистейшей сутью, которой ей хватит на всю жизнь.
Ей хотелось резко возразить, но в присутствии отца нужно было поберечь его авторитет: — Благодарю за столь высокую оценку, но в этом действительно нет нужды. У моего почтенного учителя суровый нрав, и если он узнает, что младшая перешла под чужое покровительство, то непременно придет в ярость. К тому же…
— О? — Цзин Вэнь все еще думал, что она упрямится из-за гнева.
«Ладно, лучше промолчать», — Сян Хайкуй покачала головой.
Цзин Вэнь произнес: — Говори, не бойся.
Сян Хайкуй под подстрекательством Тянькуана и так едва сдерживалась, а его непрекращающееся давление и вовсе лишило ее остатков терпения.
Она посмотрела на толпу, остановив взгляд на служанке-мечнице подле Цзинжаня.
Лицо служанки было мрачнее тучи, ведь она только что услышала, что ее собственный Цзяньцзунь собирается взять ученицу.
Когда Сян Хайкуй взглянула на нее, неприязнь все еще отчетливо читалась на ее лице, и она в смущении поспешно опустила голову.
В глубине души она была уверена, что никто в здравом уме не откажется стать учеником Цзяньцзуня.
Если бы та вошла в число учеников, то оказалась бы для нее на недосягаемой высоте. В Павильоне Меча разделение между хозяевами и слугами было жестким, так что ее дальнейшая жизнь точно не была бы легкой.
Сян Хайкуй кивнула в ее сторону и спросила: — Цяньбэй Цзин, сколько лет она следует за вами?
Этот вопрос застал Цзин Вэня врасплох.
Слуга-мечник поспешно сделал шаг вперед и ответил: — Почти две сотни лет.
Сян Хайкуй продолжила: — За столь долгий срок вы так и не приняли ее в ученицы, но хотите взять меня. Это ведь потому, что младшая сильнее нее?
Эта девица уже не раз злобно зыркала в ее сторону, неужели думала, что никто не замечает?
Когда хозяин заносчив, его слуги тоже ведут себя нагло.
Цзин Вэнь кивнул: — Разумеется.
Служанка-мечница стиснула зубы.
Сян Хайкуй выставила вперед указательный палец левой руки и мизинец правой: — Вот и младшая точно так же сравнила двоих, сделала выбор в пользу сильнейшего и не желает предавать своего учителя.
После этих слов над всем городом повисла гробовая тишина. Люди принялись гадать про себя: неужели наставником второй дочери владыки был один из двух других Цзяньцзуней?
Сян Тяньцин опустила глаза, стараяся не смотреть на реакцию толпы.
С того самого мига, как Сян Хайкуй взмахнула клинком и без колебаний разрубила маленькую черную змею, она поняла: рано или поздно наступит день, когда все признают, что именно Сян Хайкуй истинная дочь своего отца.
Она и подумать не могла, что этот день настанет так скоро и так стремительно.
— Куй-цзецзе просто невероятна… — Лу Сицяо поднял большой палец вверх, мысленно обращаясь к Бай Синсяню.
Если бы Цзяньцзунь согласился взять его в ученики, то его скряга-отец наверняка урезал бы цены в лавках на целую неделю, устроив празднование на весь мир.
- оседлать тигра, с которого трудно слезть (骑虎难下, qí hǔ nán xià) — оказаться в безвыходном положении, когда пути назад уже нет. ↩︎
- пойти на любые муки (舍得一身剐, shě de yī shēn guǎ) — быть готовым пойти на смертную казнь через разрезание на куски, пожертвовать собой ради достижения цели. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
