Вдовствующей императрицы, которая оберегала меня одиннадцать лет — дольше, чем родная матушка, — больше не стало.
Её не стало навсегда.
Она ушла, оставив меня одну барахтаться в этом пожирающем людей гареме.
— Вдовствующая императрица!
Я с рыданиями резко села в постели. Чжан Цзинсин тут же крепко прижал меня к себе, его тело мелко дрожало.
— Чжао Ваньэр, я повелеваю тебе: ты не смеешь опускать руки! Матушки больше нет, неужели ты хочешь, чтобы я потерял и тебя?!
Три месяца я существовала словно в тумане, как вдруг в один из дней в моем животе что-то слабо шевельнулось. Я опустила взгляд на заметно округлившийся живот — и снова толчок.
— Оно… оно толкается.
Это были первые слова, которые я произнесла за все три месяца. Глаза шуфэй тут же покраснели от подступивших слез, и она сердито прикрикнула на меня:
— А я-то думала, ты совсем онемела! Надо же, вспомнила наконец, что носишь под сердцем ребенка! Жила всё это время как живой труп… Ты хоть понимаешь, каково нам было на тебя смотреть?!
Когда вечером Чжан Цзинсин пришел навестить меня, я долго и пристально вглядывалась в его лицо. Он похудел. Ужасно осунулся и похудел.
— Прости меня.
Он заметно оцепенел и с неверящим видом обернулся ко мне. Я поднялась, потянулась на цыпочках и нежно коснулась губами уголка его рта, после чего тихо повторила:
— Прости меня за эти три месяца.
И за те дни, что ждут нас впереди… возможно, мне тоже придется еще не раз просить у тебя прощения.
Чжан Цзинсин посмотрел на меня так, словно обрел бесценное сокровище. В его глазах вновь вспыхнул угасший было свет. Качая головой, он прошептал, что всё это пустяки, лишь бы я поправилась, только это имеет значение.
Однако тот самый коновал-лекарь вынес суровый вердикт: природа моего тела изначально была слишком холодной, а тут еще глубокое горе и затаившаяся в сердце тоска. К тому же первые пять месяцев беременности я совсем себя не берегла. Будущие роды, по его словам, грозили стать крайне опасными.
Впервые с двенадцати лет — с того самого дня, когда я в ярости разбила пиалу — я увидела Чжан Цзинсина в таком неописуемом гневе. Он громогласно проревел:
— Если в день родов с императрицей случится хоть какая-нибудь беда, я отправлю всю вашу Лекарскую палату в могилу вслед за ней!
Мне стало искренне жаль этого придворного лекаря. Он врачевал уже больше тридцати лет, а на старости лет мало того что изо дня в день выслушивал от меня прозвище «коновал», так теперь еще и его жизнь висела на волоске.
Ошибка-то была моя собственная, а расплачиваться за нее заставляли всю Лекарскую палату. Несправедливо это как-то.
Я велела коновалу подняться и просто как следует заботиться обо мне. Сказала, что на этот раз ему, должно быть, придется изрядно похлопотать над моим здоровьем.
От этих слов бедняга, едва встав, с перепугу снова рухнул на колени.
Эх, язык мой — враг мой: чем больше говорю, тем больше ошибаюсь.
Когда меня пришла навестить старшая сестра, она застала момент, как наш коновал убеждал Чжан Цзинсина: на горе Маошань летом прохладно, а местные горячие источники благотворно скажутся на восстановлении сил беременной. Он умолял императора отправить императрицу на Маошань для сохранения плода.
Сестра тут же сказала Чжан Цзинсину, что поедет со мной.
А отец вызвался лично сопровождать нас во главе своей армии Чжао.
В день отъезда Чэнь Ии с четырехмесячной гунчжу на руках возглавила толпу наложниц, пришедших проводить меня. Я с улыбкой сказала ей: «Да ладно тебе, я же не навсегда уезжаю, к чему такие пышные проводы?»
Она тут же велела мне трижды сплюнуть через плечо, чтобы не накликать беду.
Я рассмеялась и ласково погладила маленькую гунчжу по головке:
— А-Нин должна быть послушной девочкой и скорее расти. Через несколько месяцев матушка привезет тебе младшего братика или сестренку.
Малышке покойной Шэнь-чжаои дали имя Чжан Каннин, что означало пожелание здоровья, мира и долгого благоденствия.
В повозке по пути на Маошань мы сидели вдвоем с сестрой. Экипаж, запряженный шестеркой лошадей, был просторным и шел на удивление плавно. Прижавшись к плечу старшей сестры, я тихо спросила её, не суждено ли и мне погибнуть при родах, как это случилось с Шэнь-чжаои и разжалованной в простолюдинки Сун.
Сестра нежно, но твердо ответила, что этого ни в коем случае не произойдет.
Дни на горе Маошань текли тихо и безмятежно. Я только и делала, что читала книги да упражнялась в каллиграфии; сутрами заполнила целый сундук.
Чжан Цзинсин выкраивал каждую свободную минуту, чтобы навестить меня. Он привозил разные забавные безделушки, которые находил бог весть где.
Я понимала, что он пытается меня развлечь. Хотя мне вовсе не было скучно: покой Маошаня помог мне не торопясь осмыслить многое из того, чего я не понимала прежде.
Незаметно подкрался июль — пора, когда созревают персики. Стоило мне полакомиться сладким, ароматным плодом, как внизу живота пробежала первая тянущая боль.
Чжан Цзинсин еще полмесяца назад перебрался на Маошань, чтобы неотлучно быть со мной перед родами. Помню, я только-только сокрушалась, что сегодня праздник Чжунъюань1, а я со своим огромным животом не могу пойти погулять. Он ласково утешал меня, обещая, что в следующем году мы обязательно посмотрим на торжество вместе.
За четыре месяца лечения мой организм немного окреп, но повитухи всё равно без конца кричали: «Тужься, матушка, тужься!»
Мне так хотелось сказать им, что я и так стараюсь изо всех сил.
Когда силы мои были уже на исходе, до моего слуха донесся звонкий плач, а следом — восторженный, громогласный крик повитухи:
— Близнецы! Лунфэнтай2! Лунфэнтай — мальчик и девочка!
Мне показалось, что они слишком сильно шумят, и страшно хотелось выставить их всех за дверь.
На миг боль стала такой невыносимой, что я подумала, будто умираю. И в этот миг перед глазами встал образ Шэнь-чжаои: каково было ей рожать?
Ни повитух, ни лекарей, ни близких рядом.
Насколько же отчаянной должна была быть её безысходность, когда она со слезами на глазах умоляла меня позаботиться о её дитя?
Я не успела погрузиться в эти мысли, как в покои ворвался встревоженный Чжан Цзинсин. Он лихорадочно расспрашивал, как я себя чувствую. Я попыталась перевести его взгляд на детей, но он лишь качал головой, повторяя, что главное — я жива.
- Праздник Чжунъюань (中元节 / Zhōngyuán jié) – традиционный китайский праздник, также известный как Праздник голодных духов, отмечаемый в 15-й день седьмого лунного месяца. Считается, что в этот день открываются врата загробного мира и души предков посещают живых.
↩︎ - Лунфэнтай / Королевская двойня (龙凤胎 / lóngfèngtāi) – буквально «близнецы дракона и феникса». Китайское идиоматическое выражение для обозначения разнополой двойни (мальчика и девочки), появление которой считалось знаком величайшего благословения небес.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
