Этим вечером Чжао Ши пил нюйэрхун, вино с самым сильным послевкусием, и голова его всю ночь оставалась тяжёлой, а боль в ней невозможно было игнорировать.
С тех пор как он начал помнить себя, он почти никогда не лил слёз. Он и вовсе забыл, каков плач на вкус.
А он был горьким.
Словно непреходящее онемение.
Минчжу отчаянно пыталась вырваться, пуская в ход и руки, и ноги, но не могла оттолкнуть его и лишь довела себя до одышки. Она немного устала.
Оба больше не проронили ни слова.
Минчжу была вынуждена прислониться к его плечу. Она изо всех сил впилась ногтями в его спину, словно желая выплеснуть на него всю ту запредельную боль, что терзала её.
Хунлин, заметив, что свет в комнате Минчжу всё ещё не погас, накинула верхнюю одежду и постучала в дверь. Стоило ей открыть рот, чтобы окликнуть хозяйку, как дверь тихо отворилась. Перед ней предстал мужчина в белых одеждах с холодным бледным лицом. В уголках его глаз застыла слабая краснота, а сам он выглядел отрешённым и величественным.
Хунлин широко раскрыла глаза, не понимая, когда он успел бесшумно появиться в комнате Минчжу.
Она попыталась заглянуть внутрь, но Чжао Ши лишь слегка приоткрыл дверь, и его высокая худощавая фигура преградила ей обзор.
Чжао Ши произнёс:
— Она спит.
— Что вы здесь делаете?! — приглушённым голосом спросила Хунлин.
Чжао Ши опустил веки и холодно взглянул на неё.
— Тише. Не шуми, не тревожь её.
Договорив, мужчина закрыл дверь, вновь оставив её снаружи.
Хунлин занесла кулак, намереваясь снова настойчиво постучать, но, побоявшись потревожить Минчжу, сдержалась. Этот мужчина и впрямь вёл себя слишком скрытно и подозрительно! Прокрасться глубокой ночью в спальню Минчжу, какое бесстыдство.
Она мысленно бранилась, надеясь, что в будущем Минчжу поскорее выйдет замуж за хорошего человека и до смерти разозлит этого типа, который сначала бросил её, а теперь без зазрения совести требует всё вернуть.
Хмель у Чжао Ши почти выветрился. Женщина на кровати уже заснула. Её дыхание было ровным, а на ресницах дрожали капли воды, подобные утреннему туману. Длинные и густые ресницы расходились под глазами, точно крылья бабочки.
Даже во сне она казалась несчастной. Она свернулась калачиком, прячась под одеялом, словно только там могла найти чувство безопасности.
Голова у Чжао Ши раскалывалась. Он выпил две чашки воды, чтобы окончательно протрезветь.
Стоило ему вспомнить ту вспышку ненависти в её глазах и тот холод, с которым она не желала проронить ни слова, как боль в груди становилась ещё острее.
Чжао Ши кончиками пальцев отёр влажные следы с её лица, пристально вглядываясь в черты её глаз и бровей. Сегодня вечером она снова плакала, завтра глаза наверняка опухнут.
Сам Чжао Ши не мог уснуть, глаза болели так, что было невыносимо.
***
Минчжу проснулась на рассвете. Когда она открыла глаза, мысли её были смутными и путанными. Она медленно села на кровати и только тогда обнаружила, что Чжао Ши ночью так и не ушёл.
— Проснулась.
Минчжу посмотрела на него. Взгляд его был ясным, хмель, должно быть, прошёл.
Чжао Ши добавил:
— Я велел сварить тебе каши.
Минчжу молча оделась, завязала пояс и, не проронив ни звука, спустилась с кровати. Когда её стопы коснулись пола, голова слегка закружилась. Чжао Ши поддержал её за локоть.
— Хочешь поспать ещё немного?
— Не нужно, — вытолкнула из себя Минчжу.
Чжао Ши не спал всю ночь, и проступившие в глазах кровавые нити выглядели пугающе. Он медленно убрал пальцы и отпустил её.
Минчжу спокойно доела кашу и, утолив голод, подняла глаза на сидящего напротив мужчину.
Чжао Ши сцепил пальцы, в нём чувствовалась даже некоторая нервозность, спина его была напряжена и выпрямлена. Он спросил:
— Что такое?
Минчжу увидела на его лбу уже затянувшуюся корочкой рану. В её душе это не вызвало никаких колебаний. Эта отметина не портила его облик, напротив, придавала ему несвойственную обычно хрупкость и надломленность.
Взгляд её был пустым. Она спросила:
— Ты помнишь, что говорил вчера вечером?
Чжао Ши сглотнул, голос его звучал сухо:
— Да.
Минчжу буднично кивнула, проронив негромкое «о», после чего опустила лицо и спросила его:
— Раз уж ты чувствуешь себя виноватым передо мной, можешь отпустить Вэй Чиюя?
Внешне Чжао Ши оставался невозмутимым, он нахмурился, словно всерьёз обдумывал просьбу, но в сердце его в этот миг будто что-то с треском разорвалось.
Минчжу, видя, что он долго не отвечает, спросила:
— Ты хочешь, чтобы я тебя умоляла? — Она добавила со всей серьёзностью: — Ваше Высочество наследный принц, я умоляю вас.
Чжао Ши опустил веки, скрывая покрасневшие глаза.
— Сначала поешь.
— Я сыта.
— Поешь ещё.
Минчжу не шелохнулась, она действительно больше не могла проглотить ни кусочка.
Чжао Ши глубоко вдохнул и произнёс:
— Улыбнись мне.
Такое простое требование, но Минчжу не могла его выполнить. Она смотрела в лицо Чжао Ши, очень стараясь выдавить улыбку, но у неё правда не получалось.
Она не умела даже притворяться.
Лучи утреннего солнца падали на её лицо, освещая чистую кожу.
Солнечный свет был нежным и ярким, погода стояла такая же прекрасная, как в тот день, когда он впервые увидел её.
Минчжу дёрнула уголками губ, и эта улыбка вышла крайне натянутой.
Чжао Ши прохрипел:
— Красиво. Улыбайся так почаще.
Минчжу не вслушивалась в его слова и не заботилась о том, что у него на душе. Она с нетерпением спросила:
— Так вы отпустите его?
Чжао Ши сглотнул горечь и выговорил одно краткое «хорошо».
Как только это слово сорвалось с его губ, он продолжил:
— Послезавтра я пришлю повозку, чтобы забрать тебя. Мы возвращаемся в Цзинчэн.
Сейчас выражение лица Чжао Ши было мягким, а в голосе не чувствовалось привычного давления. Он добавил:
— Чжу-Чжу, его жизнь в твоих руках. Подумай хорошенько, хочешь ли ты вернуться со мной. Я больше не хочу принуждать тебя, но у меня действительно нет иного выхода.
Она стала его мягким ребром1, и когда это ребро вырывали, боль была невыносимой.
- Мягкое ребро (软肋, ruǎnlèi) — «уязвимое место» или человек, который является чьей-то главной слабостью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
