В третий день третьего лунного месяца погода свежа, у берегов в Чанъане много красавиц.
Сегодня как раз наступил Праздник Шансы — день отдыха от службы. Весь Чанъань дышал весной, и горожане целыми семьями выбирались из домов, чтобы прогуляться по первой зелени и совершить обряд очищения.
Пинъян-гунчжу Ли Шу проснулась поздно. Как ни торопилась она к пруду Цюйцзянчи, снаружи всё уже было забито повозками знатных и заслуженных семей. Её повозка долго стояла в заторе, прежде чем смогла проехать внутрь.
Просидев взаперти долгое время, Ли Шу начала терять терпение. Спустившись на землю, она окинула взглядом ряды теснящихся повозок и пожаловалась:
— Фухуан непременно захотел устроить пир Синькэянь у пруда Цюйцзянчи. Он же знал, что сегодня Праздник Шансы и здесь и так будет полно гуляющих, а теперь дороги и вовсе забиты наглухо.
Три дня назад завершились первые в государстве Дае кэцзюй. Впервые чиновников отбирали по таланту, а не по знатности рода, и на службу попало немало ученых мужей из народа. Поговаривали, что новым чжуанъюанем стал выходец из бедной семьи.
Поскольку между дворцовым экзаменом и Праздником Шансы прошло всего три дня, Шэншан решил провести пир Синькэянь у пруда Цюйцзянчи. Чиновники могли одновременно любоваться пейзажем и обсуждать государственные дела — весьма приятное занятие.
Стоило ей закончить жаловаться, как послышался топот копыт. Обернувшись, она увидела верхом Цуй Цзиньчжи.
Её фума Цуй Цзиньчжи прибыл на сегодняшний пир.
Хотя они и жили под одной крышей, с их последней встречи прошло уже три месяца.
Цуй Цзиньчжи, разумеется, тоже заметил Ли Шу. Он спрыгнул с коня, бросил плеть за спину и в развевающихся синих одеждах направился прямо к ней. Высокие брови, глаза феникса — он подошёл вплотную:
— Ваш подданный Цуй Цзиньчжи приветствует гунчжу.
Он отвесил поклон и выпрямился. Его взгляд — полный врожденного благородства и легкой вольности — проник в самую душу Ли Шу.
Сердце Ли Шу пропустило удар, нахлынули чувства, копившиеся годами, и её захлестнула нечаянная радость. С той крупной ссоры они не виделись и не обменивались ни словом все три месяца. Всё-таки она по нему скучала.
Она уже хотела первой проявить дружелюбие, но, сделав шаг навстречу, внезапно уловила исходивший от него едва заметный аромат цветов муси.
Радость в груди мгновенно застыла.
В эти три месяца он вовсе не прозябал в одиночестве перед тусклой лампой, как она. Оказывается, рядом с ним уже была та, что «поправляет красный рукав и воскуривает благовония»1.
Улыбка не сошла с губ Ли Шу, но взгляд похолодел. Из её уст сорвалась насмешка:
— Пиршество у пруда Цюйцзянчи — зрелище редкое. Почему же ты не взял с собой Цин Ло, чтобы она поглядела да мир повидала? Глядишь, перестала бы каждый раз выглядеть такой замухрышкой, у которой ноги к месту прирастают при виде моих платьев и золотых шпилек.
Природа наделила Ли Шу глазами, уголки которых были одновременно и опущены, и приподняты, а внутренние края были столь острыми, что, казалось, могли мгновенно ранить сердце.
Лицо Цуй Цзиньчжи, на котором только что играла улыбка, тут же помрачнело. Его глаза феникса заледенели:
— Ли Шу, если не умеешь говорить, ты лучше молчи!
Но разве Ли Шу его боялась? Она холодно усмехнулась:
— Что, привык к её нежному щебетанию и теперь мои грубые речи слух режут? Оно и понятно, она ведь из тех потаскух, что вышли из «веселых кварталов». У таких девок язык подвешен, наговорят чего угодно, лишь бы умаслить. Мне такому не выучиться…
— Ты! — Цуй Цзиньчжи пришёл в ярость.
Ли Шу продолжала язвить:
— Не сердись так, гнев здоровью вредит. Если ты помрёшь от злости, кто же будет предаваться радостям облаков и дождя2 на горе Ушань со своим «понимающим слова цветком»?
Цуй Цзиньчжи от ярости рассмеялся:
— Мне недосуг с тобой препираться!
Он взмахнул длинными рукавами и, не обращая больше внимания на Ли Шу, вошёл на место пиршества.
Снова разошлись, затаив обиду.
Снова он ушёл, раздраженно взмахнув рукавом.
Какая знакомая картина. Три месяца назад ссора закончилась точно так же, и тоже из-за этой дрянной служанки Цин Ло, — они снова разошлись ни с чем.
Такие едкие перебранки пронизывали почти каждую их встречу на протяжении последних трёх лет. Ли Шу ругалась так долго, что уже и забыла, как когда-то… очень сильно его любила. Настолько, что готова была вынуть сердце и показать ему.
Её служанка по имени Хун Ло, видя, что гунчжу и фума снова расстались на дурной ноте, не удержалась:
— Гунчжу, фума ведь был рад вас видеть. Зачем вам было поминать ту дрянную девчонку? Могли бы просто мило провести время с фума…
Зачем постоянно пускать в ход этот острый, как нож, язык, стараясь проткнуть в фума бесчисленное множество дыр?
Будь ты хоть трижды принцессой, с таким характером мужской любви не снискать.
Хун Ло прислуживала гунчжу с малых лет. Раньше её звали иначе, но три года назад фума пригрел подле себя девицу из «веселых кварталов» по имени Цин Ло. Гунчжу была вне себя от гнева и переименовала служанку в Хун Ло — в пару к Цин Ло, желая тем самым подчеркнуть ничтожность той девицы: мол, она всего лишь прислуга, годная разве что воду для мытья ног подносить.
Хун Ло видела, как сильно гунчжу любила Цуй Цзиньчжи, как радовалась, выходя за него замуж, и как в итоге из-за его холодности, сменяющей день за днем, превратилась в такую желчную и колючую женщину.
Хотя гунчжу и была остра на язык, каждый раз после того, как она прогоняла фума, ей самой неизменно становилось грустно.
Но разве могла гордая Ли Шу прислушаться к словам Хун Ло?
Позволить ей делить мужчину с другой женщиной?
Смех, да и только!
Ли Шу холодно усмехнулась и, высоко подняв голову, вошла на пир у пруда Цюйцзянчи.
В прежние годы в Праздник Шансы у пруда Цюйцзянчи было не протолкнуться. Этот водный павильон был занят каким-нибудь гогуном, ту галерею забронировала влиятельная семья. Пусть в этом году Шэншан и устроил здесь Синькэянь, заняв большую часть павильонов и беседок, это не умерило пыл знати. Раз нельзя было попасть в павильоны на берегу, они нанимали расписные лодки хуафан и устраивали гулянья на воде — заодно можно было и лик императора издали узреть, что забавно.
Ли Шу по натуре была холодной и не любила шумные сборища. Она пришла сюда лишь ради банкета, устроенного старшей принцессой Каннин. Старшая принцесса Каннин была родной сестрой Шэншана и по старшинству приходилась Ли Шу тётей. Как бы Ли Шу ни не хотелось идти в толпу, она не могла отклонить приглашение.
Служанки уже ждали на месте пира и, увидев Ли Шу, поспешили проводить её к расписной лодке старшей принцессы Каннин, качавшейся на озерной глади.
Стоило Ли Шу ступить на палубу, как еще до входа в каюту до неё донесся смех:
— Аньлэ гунчжу, если ты и дальше будешь подтрунивать над старшей принцессой, она не на шутку рассердится!
Там было очень оживленно.
Ли Шу запнулась.
Аньлэ тоже здесь.
Впрочем, неудивительно. Старшая принцесса и Аньлэ были самыми близкими тётей и племянницей, как же пир в Праздник Шансы мог обойтись без неё?
Что ж, раз Аньлэ здесь, о спокойном вечере можно забыть.
Служанка у входа, увидев Ли Шу, поспешно откинула жемчужную занавесь. Ли Шу вошла в каюту и издали поклонилась знатной даме, сидевшей на почетном месте:
— Приветствую старшую принцессу.
В каюте, где мгновение назад царило веселье, воцарилась гробовая тишина.
Взоры всех знатных женщин обратились на Ли Шу.
На почетном месте сидела красивая женщина лет тридцати с небольшим, а рядом с ней — молодая дама лет двадцати. Это и были старшая принцесса Каннин и Аньлэ гунчжу. Обе улыбались — очевидно, они только что весело шутили.
- Поправлять красный рукав и воскуривать благовония (红袖添香, hóng xiù tiān xiāng) — идиома, описывающая красивую женщину, которая составляет компанию мужчине во время учения или работы. ↩︎
- Радость облаков и дождя на горе Ушань (巫山云雨, wū shān yún yǔ) — эвфемизм для обозначения интимной близости. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Фума это муж принцессы. Получается Ли Шу уже замужем? И ей император предлагает ещё 1 брак? 🤔 а так можно? 🤣