В покоях императрицы вовсю топили подпольные печи, а поскольку погода в последнее время стояла сухая и холодная, в зале чувствовалась особая сухость.
Императрица полулежала на кровати лохань. На ней все еще было величественное и пышное придворное одеяние, но шпильки и украшения из волос уже вынули. Служанка, стоявшая за ее спиной, мерными движениями массировала ей точки на макушке.
Управление шестью дворцами — дело нелегкое, да и дел под конец года прибавилось. Когда тайцзы находился под домашним арестом, императрица оказалась замешана в этом и тоже была заперта в Чжунгун. В то время она день и ночь тревожилась о тайцзы; сердце любящей матери всегда полно забот, и из-за тех событий она сильно растеряла жизненные силы.
С тех пор стоило делам хоть немного пойти в гору, как императрица чувствовала, что тело не справляется, и у нее неизбежно начинала болеть голова.
Пока служанка массировала ей точки на голове, императрица сказала тайцзыфэй:
— Ты в последнее время немало потрудилась.
По ту сторону низкого столика, напротив кровати лохань, сидела Чжэнши-тайцзыфэй. Она улыбнулась:
— Помогаю матери-императрице развеять печали, какие уж тут труды.
Императрица кивнула:
— И то верно. Как устраивать дворцовые пиры, как помогать в управлении внутренним двором — всему этому тебе следует учиться. Если начнешь помогать мне с этими делами пораньше, то в будущем не окажешься в растерянности.
Здоровье императора с каждым днем слабело, и восхождение тайцзы на престол было делом почти решенным. Рано или поздно тайцзыфэй станет хозяйкой внутреннего двора, поэтому ей, естественно, нужно было поскорее учиться управлять шестью дворцами и устраивать празднества.
Чжэнши-тайцзыфэй понимала этот скрытый смысл:
— Я все еще полагаюсь на наставления матери-императрицы.
Тайцзы пробыл в заточении три месяца, но после выхода его власть стала еще более непоколебимой. Словно и за тенистыми ивами, и за яркими цветами открылась новая деревня [1].
Дела тайцзы, казалось, стабилизировались, и императрице больше не нужно было о нем беспокоиться. Единственной ее заботой теперь оставалась Аньлэ.
Императрица спросила:
— С чего это вдруг тайцзы перевел Ян Фана в Цзунцзинсы? Разве ты не видела, что Аньлэ только что выглядела крайне недовольной?
Чжэнши-тайцзыфэй помолчала мгновение и лишь затем объяснила:
— Ян Фан-фума и раньше не слишком вникал в государственные дела. Тайцзы подумал, что в Цзунцзинсы служба спокойная, как раз для него, вот и повысил его, переведя туда.
Однако императрица, услышав это, нахмурилась:
— Полно, неужели я не знаю, что на уме у тайцзы?
Кому, как не матери, знать характер тайцзы — он не из тех, кто отличается широтой души.
На самом деле императрица тоже была не слишком довольна тем, что Ян Фан в попытке обезопасить себя не стал помогать тайцзы, но что поделать, ведь Ян Фан — фума Аньлэ. Чинить препятствия Ян Фану — не значит ли это расстраивать Аньлэ?
Сын и дочь — и ладонь, и тыльная сторона руки — всё плоть [2].
Императрица произнесла:
— Вы должны хотя бы ради Аньлэ не портить их отношения как супругов из-за этого.
— Мать-императрица дает верный урок, ваша слуга осознала свою ошибку. Но…
Чжэнши-тайцзыфэй помедлила:
— Но на самом деле кажется, что Аньлэ тоже не слишком-то любит Ян Фана-фума. Я тут размышляла об одном деле и хотела бы посоветоваться с матерью-императрицей.
— Семья Ян Фана-фума не принадлежит к числу самых знатных, и то, что он взял в жены принцессу Шан, уже было для его рода большой честью. В свое время отец-император одобрил этот брак, потому что Ян Фан обладал достойным характером и талантами, а еще он дорожил Аньлэ. Но за эти годы мы сами все видели: чувства Аньлэ и фума не стали гармоничными. Говорят, что со временем чувства приходят, но они в браке уже несколько лет, а любви так и не возникло.
— Раньше и ваша слуга думала, что Ян Фан-фума добр к Аньлэ, но в этот раз я увидела его насквозь. Посудите сами: тайцзы был под арестом, а он не замолвил за него ни единого доброго слова. Тайцзы — родной брат Аньлэ-мэймэй. Если родной брат потеряет власть, разве будет жизнь сестры легкой? Но Ян Фан остался сторонним наблюдателем. Если кто-то скажет, что Ян Фан хорошо относится к Аньлэ-мэймэй, ваша слуга ни за что не поверит.
Чжэнши-тайцзыфэй вздохнула:
— Ваша слуга думает, не найти ли повод, чтобы Аньлэ расторгла брак и только. При дворе так много прекрасных юношей, неужели мы не найдем того, кто будет ей больше по душе?
Тех, кого хочется привлечь на свою сторону при дворе, никогда не бывает много, а самая прочная связь — это родство через брак. Аньлэ, такая близкая кровная мэймэй, конечно, должна была через замужество принести настоящую пользу.
Какая уж там искренность чувств — на арене власти, когда приходит время тебя использовать, родственные узы перестают что-либо значить.
— Это…
Императрица, услышав это, лишь заколебалась.
Император Чжэнъюань выбрал Ян Фана для Аньлэ, потому что хотел, чтобы она жила мирной и счастливой жизнью, как в обычных семьях. Аньлэ была так избалована, что ее характер совершенно не подходил для политики, и такой человек, как Ян Фан, который умеет держаться в стороне и не вступать в борьбу, подходил ей лучше всего.
Заменить фума, конечно, можно было на кого-то более высокопоставленного и знатного, чем Ян Фан, но подойдет ли такой человек Аньлэ?
Императрица, в отличие от тайцзыфэй, все же больше думала о благе дочери. Она погрузилась в раздумья, как вдруг снаружи послышался шум.
— Дерзкий раб, ты смеешь меня останавливать!
Голос звучал звонко и чисто — кто это мог быть, если не Аньлэ?
Снаружи раздался тихий голос служанки, которая, кажется, пыталась ее сдержать, проговорив: «Позвольте вашей слуге доложить», но кто посмеет по-настоящему преградить путь принцессе Аньлэ? В мгновение ока Аньлэ миновала ширму и вошла в боковую комнату.
Чжэнши-тайцзыфэй нахмурилась. Она была законной дочерью из знатного дома, воспитанной в строгости; каждое ее слово и действие были образцом благородства, она никогда не совершала ошибок. Поэтому по своей натуре она не слишком любила Аньлэ.
Если бы Ли Шу не занимала позицию, противоположную ее собственной, ей бы на самом деле больше нравились такие люди, как Ли Шу — умные, проницательные и искушенные в расчетах.
Ведь синоним наивности — глупость, а синоним своенравия — безрассудство.
Тем не менее Чжэнши-тайцзыфэй улыбнулась и встала, чтобы поддержать Аньлэ:
— Аньлэ-мэймэй, к чему такая спешка? Неужели ты так беспокоишься о здоровье матери-императрицы? Ты…
Чжэнши-тайцзыфэй не успела договорить — Аньлэ резко оттолкнула протянутую руку. Аньлэ не знала меры в гневе, а кожа у тайцзыфэй была нежной, так что на тыльной стороне ладони тут же проступил красный след.
Взгляд Аньлэ был непривычно холодным и жестким. Она уставилась на тайцзыфэй:
— Раз Ян Фан вам больше не полезен, вы решили заткнуть его мелкой должностью.
[1] И за тенистыми ивами, и за яркими цветами откроется новая деревня (柳暗花明又一村, liǔ àn huā míng yòu yī cūn) — образное выражение, описывающее внезапное обретение выхода из, казалось бы, безнадежной ситуации.
[2] И ладонь, и тыльная сторона руки — всё плоть (手心手背都是肉, shǒuxīn shǒubèi dōu shì ròu) — идиома, означающая, что все дети одинаково дороги родителям.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
