— Цуй-дажэнь, в этом и заключается разница между мной и вами, разница между великим кланом и скромным родом. Я назвал вас трусом, теперь вы это признаёте?
После этих слов Цуй Цзиньчжи заметно оцепенел, однако Шэнь Сяо даже не взглянул на него. Он поднялся и сказал Ли Шу:
— Идем, дальнейшее посещение бесполезно.
Ли Шу на мгновение заколебалась, задержалась на полшага и лишь тогда произнесла, обращаясь к Цуй Цзиньчжи:
— Твой… твой фуцинь слаб здоровьем. Я просила о милости у Фухуана, и он позволил тебе покинуть тюрьму и навестить его на пол-шичэня. Приведи себя в порядок, не заставляй его завтра волноваться при встрече.
В конце концов, это была их последняя встреча — этих слов Ли Шу не произнесла вслух. Здоровье старого Цуй-гогуна ухудшалось день ото дня, его жизненные силы были на исходе1.
Ли Шу и Шэнь Сяо вместе вышли наружу. Стоя у входа в тюрьму, Ли Шу слегка прищурилась от дневного света и долго молчала, прежде чем вздохнуть.
— Шэнь Сяо, знаешь, когда я только познакомилась с Цуй Цзиньчжи, он был совсем не таким.
Юноша в нарядных одеждах на резвом коне2, элегантный и непринужденный — не было человека, которому бы он не приглянулся.
Ли Шу и сама не знала, почему говорит всё это Шэнь Сяо. Просто в её сердце накопилось слишком много слов, и она не знала, с кем ещё ими поделиться.
— У Цуй Цзиньчжи двое старших братьев, они намного старше него. Оба следовали воле старого Цуй-гогуна и рано отправились в армию наследовать семейное дело. Цуй Цзиньчжи был поздним ребенком старого Цуй-гогуна, братья относились к нему как отцы и во всём потакали.
— В то время власть семьи Цуй была безграничной, они купались в богатстве и почете, Цуй Цзиньчжи ни в чем не знал нужды. В юности он вел себя крайне безрассудно: любил горы и реки, любил странствующих рыцарей, любил хуакуй в кварталах Чанъаня, ради одной встречи с которыми нужно было выложить целое состояние. Никто не упрекал его, никто не принуждал к делам. Семья покрывала его безрассудства, а близкие давали ему бесконечный поток денег.
— Он… в юности он жил слишком счастливо, у него было слишком много всего. Поэтому, когда он всё это потерял, лишение стало для него невыносимым. То, что он дошел до такого состояния, тоже…
— …семей, столкнувшихся с переменами в судьбе, предостаточно, — внезапно перебил Ли Шу Шэнь Сяо. — Если ты хочешь посмотреть, я могу найти среди простого люда десять тысяч примеров того, как семьи рушились, а люди гибли.
Его голос прозвучал на редкость холодно:
— В мире много трагедий, но это не оправдание для злодеяний Цуй Цзиньчжи. Меня совершенно не интересуют его бессилие и страдания, мне важны лишь последствия его поступков.
Шэнь Сяо выпустил руку Ли Шу и сжал губы, в его облике проступила бездушная холодность.
— Если ты сочувствуешь ему из-за вашего общего прошлого, то как тогда объяснить народные волнения в Лофу, возникшие из-за него? Как ты собираешься сочувствовать тем людям?
— Ли Шу, в этой жизни много вещей, в которых мы бессильны, но на каждом перепутье выбор остается за тобой. Пойти налево или направо, к свету или во тьму — из бесчисленных решений складывается жизнь. Если бы он сделал хотя бы один правильный выбор, он бы не оказался на нынешнем пути.
Сказав это, Шэнь Сяо даже не взглянул на Ли Шу. Похоже, он рассердился и, не дожидаясь её, сам сел в повозку. Ли Шу смотрела на него, молча, в её голове на мгновение стало пусто.
Шэнь Сяо устроился в повозке, прислонился к стенке и, поджав губы, замер с суровым выражением лица. Если бы Цуй Цзиньчжи не поднял мятеж в Лофу, там бы уже давно вовсю шла весенняя пахота. У Цуй Цзиньчжи были свои трудности, но у кого из живущих их нет?
Прошлое Ли Шу и Цуй Цзиньчжи было слишком тесно переплетено, поэтому, какие бы проступки он ни совершал, она, казалось, всегда проявляла к нему особую мягкость. Шэнь Сяо это не нравилось.
Он долго сидел в повозке неподвижно, но так и не услышал, чтобы Ли Шу поднялась следом. Один внутри, другая снаружи — они словно объявили друг другу холодную войну, чего прежде никогда не случалось.
В конце концов Шэнь Сяо не выдержал первым. Откинув полог, он увидел, что Ли Шу всё еще стоит снаружи. Вид у неё был потерянный, она погрузилась в свои думы.
Шэнь Сяо сдавленно вздохнул и протянул Ли Шу руку, заговорив тоном, в котором приказ смешивался с просьбой:
— Поднимайся в повозку.
Это было похоже одновременно и на признание слабости, и на проявление твердости.
Повозка тронулась, мерный стук колес лишь подчеркивал воцарившееся молчание.
Ли Шу смотрела сквозь занавеску наружу, не поворачиваясь к Шэнь Сяо. Внезапно она почувствовала тепло за спиной — Шэнь Сяо придвинулся ближе, положил подбородок ей на плечо и заключил в объятия.
Шэнь Сяо слегка повернул голову, и его дыхание коснулось лица Ли Шу. Она отвернулась, но её напряженная спина уже расслабилась, и она наполовину прильнула к нему.
— Я не пытаюсь оправдать Цуй Цзиньчжи и не сочувствую ему… Я просто…
Ли Шу вздохнула:
— Он просто слишком одержим. Иногда мне кажется, что мы с ним очень похожи: его одержимость — это семья, моя — власть. Если бы не ты, я рано или поздно тоже вступила бы на этот путь, погрязла бы в нём окончательно, и последствия стали бы непоправимыми.
Шэнь Сяо помолчал и вдруг усмехнулся.
Обида, таившаяся в сердце, мгновенно исчезла. Он подумал, что у Ли Шу и Цуй Цзиньчжи действительно есть прошлое, в котором он не участвовал, но то прошлое лишь толкало её в глубокую бездну. Для Ли Шу именно он был незаменимым — будь то лодка, перевозящая через реку, или свет Будды.
Шэнь Сяо крепче обнял Ли Шу:
— Я знаю, что ты хочешь помочь ему, но он должен очнуться сам.
*
На следующий день на Цуй Цзиньчжи надели ручные и ножные оковы и под конвоем стражников привели в одну из усадеб.
Было около полудня, небо по-прежнему застилали тяжелые тучи, не пропускавшие солнечный свет, отчего вокруг было довольно мрачно.
Старый Цуй-гогун, во-первых, ничего не знал о попытке Цуй Цзиньчжи захватить власть, во-вторых, был крайне слаб здоровьем, а в-третьих, в прежние годы имел огромные заслуги перед престолом, поэтому преступление сына его не коснулось. Впрочем… даже без этого ему оставалось недолго.
Дверь в главные покои отворилась, оттуда пахнуло густым запахом лекарств. Следом из внутренних комнат донесся кашель. Цуй Цзиньчжи вздрогнул, приподнял цепи на руках и ногах и осторожно вошел внутрь.
Его фуцинь, старый Цуй-гогун, лежал на кровати. Лицо его стало еще более серым, чем при их последней встрече. Хотя Цуй Цзиньчжи двигался очень тихо, а старый Цуй-гогун уже много лет плохо видел и слышал, тот словно почувствовал его присутствие и мгновенно перевел взгляд.
Он приоткрыл рот и поднял руку, дрожащим пальцем указывая в сторону Цуй Цзиньчжи.
Цуй Цзиньчжи поспешно подошел и сел на край кровати. Цепи звякнули, и взгляд старого Цуй-гогуна приковался к ним. В его мутных глазах внезапно заблестели слезы.
Он открыл рот и издал несколько звуков, словно хотел что-то сказать, но из-за невнятной речи слова сливались в неразборчивый гул.
Цуй Цзиньчжи крепко сжал руку старого Цуй-гогуна, не зная, что еще сказать, кроме этих слов.
А старый Цуй-гогун смотрел на него взглядом, полным многострадального всепрощения и терпения. Цуй Цзиньчжи склонился у кровати, а старый Цуй-гогун с трудом поднял левую руку и ласково положил её на голову сына. Он нежно гладил его по волосам, выбирая и отбрасывая застрявшие в них травинки, словно перед ним был не преступник из темницы, а младший сын, вернувшийся с прогулки, и в волосах у него была не тюремная солома, а листья, случайно упавшие, пока он лазал по деревьям.
— Сань… Сань-эр…
Старый Цуй-гогун наконец произнес первые за день слова. И хотя из-за невнятной речи они прозвучали неразборчиво, Цуй Цзиньчжи всё понял.
- Масло выгорело, светильник погас (油尽灯枯, yóu jìn dēng kū) — образное выражение, описывающее крайнее истощение жизненных сил перед смертью. ↩︎
- В нарядных одеждах на резвом коне (鲜衣怒马, xiān yī nù mǎ) — образное описание беззаботной и роскошной жизни знатного юноши. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
