Все эти люди были из клики тайцзы. Ли Яню не нужно было долго размышлять, чтобы понять: они наверняка приложили руку к тому, чтобы помочь тайцзы, и, подавая жалобу на Шэнь Сяо, заодно вылили ушат грязной воды и на него самого.
Ли Янь, как и остальные, был призван во дворец императором Чжэнъюанем.
Ли Янь не желал идти с ними в ногу. Дождавшись, пока они войдут, он отряхнул халат, холодно фыркнул в сторону Шэнь Сяо и тоже переступил порог дворцовых ворот.
Шэнь Сяо немного постоял снаружи. Вскоре из ворот Чэнтяньмэнь вышел хуанмэнь и направился прямиком к нему.
Дворцовые внутренние служители всегда отличались спесью, в уголках их глаз и бровей сквозила холодная тень. Он покосился на Шэнь Сяо:
— Устный указ Бися: велено Шэнь Тицзюю из Министерства налогов, Шэнь Сяо, явиться для аудиенции.
Шэнь Сяо сложил руки в приветствии:
— Прошу гунгун указать дорогу.
Хуанмэнь снова смерил его косым взглядом. Сначала он хотел было напомнить, что перед встречей с Бися стоит сменить одежду на официальное чиновничье платье. Но потом передумал: Шэнь-дажэнь совершил такой тяжкий проступок, что стол императора завален доносами так, что тот может в них утонуть. Удержится ли на нем этот халат чиновника восьмого ранга?
Ладно, пусть идет в холщовом платье, все равно скоро с него снимут шапку-ушамао.
Войдя в ворота Чэнтяньмэнь и проследовав по дороге Драконьего хвоста, они поднялись по ступеням из белого мрамора к залу Ханьюаньдянь. Здесь Бися обычно занимался государственными делами.
Служивший при зале хуанмэнь, завидев Шэнь Сяо, поспешил внутрь, чтобы доложить императору, а Шэнь Сяо остался ждать снаружи.
Не прошло и мгновения, как он увидел нескольких хуанмэней, несущих паланкин.
Какая пышность — передвигаться по дворцу в паланкине!
По дворцовым правилам следовало покинуть носилки или сойти с лошади — это было незыблемым законом, если только Бися не пожаловал право на паланкин в виде особой милости. Ныне при дворе такой чести удостоился лишь Чжэн Пуе, да и то потому, что ему перевалило за семьдесят, он пребывал в старческом состоянии обветшалого дракона и глухого колокола, а ноги его плохо слушались.
Однако человек в паланкине явно был женщиной.
Шэнь Сяо пристально наблюдал, и когда хуанмэни опустили паланкин у подножия ступеней, он разглядел: прибывшей оказалась Пинъян гунчжу.
Ее ноги были обмотаны слоями бинтов. Очевидно, из-за того, что она не могла ходить, ей в виде исключения дозволили приехать в носилках.
Шэнь Сяо слегка нахмурился. Только сейчас он смутно припомнил, что вчера вечером, когда она в спешке прыгала из повозки, то, кажется, действительно не удержалась на ногах и подвернула лодыжку.
Но это была всего лишь вывихнутая нога, к чему такие крайности? Бинтов накрутили столько, будто у нее раздроблены кости.
Впрочем, верно: если не выставить себя несчастной, как тогда жаловаться Бися?
Маленький хуанмэнь, только что выходивший доложить о прибытии, теперь показался в дверях зала. Увидев Пинъян гунчжу, он проигнорировал Шэнь Сяо и, подобострастно кланяясь, мелкими шажками сбежал по ступеням, словно верная комнатная собачонка.
— Ничтожный приветствует Пинъян гунчжу. Гунчжу, ваши ноги… что с ними?
Ли Шу, опираясь на руки хуанмэней, прихрамывая, поднялась по ступеням. Когда она приблизилась, Шэнь Сяо заметил ее бледность.
Однако взгляд ее оставался по-прежнему холодным и проницательным. Она искоса взглянула на Шэнь Сяо:
— Ноги? Это всё благодаря Шэнь-дажэню. Вчерашний захват зерна Шэнь-дажэнем стал для бэньгун огромным сюрпризом…
Шэнь Сяо посмотрел ей в глаза, ничего не ответил и лишь едва заметно улыбнулся.
Как и предполагал Ли Янь, император Чжэнъюань с самого утра получил целую гору докладов. Он не считал их точно, но навскидку там было не меньше сотни, и содержание у всех было почти одинаковым.
— Шэнь Тицзюй из Министерства налогов, Шэнь Сяо, повел солдат на грабеж имения Пинъян гунчжу, его сердце заслуживает казни!
Взглянув на подписи, можно было увидеть, что все они принадлежали людям из Дунгуна.
Желающих подать прошение было слишком много, и у императора Чжэнъюаня не было времени вызывать их всех. Он отобрал лишь чиновников пятого ранга и выше, но даже при этом в зале Ханьюаньдянь собралось более двадцати человек — все они были опытными мастерами своего дела, способными в одиночку удерживать свою сторону в различных ведомствах.
Как же силен Дунгун! То, что случилось лишь вчера ночью, за одно утро позволило собрать столько чиновников. Если дать им еще пару дней, не затопят ли доклады всех придворных гражданских и военных чинов зал Ханьюаньдянь?
Лицо императора Чжэнъюаня было суровым и бесстрастным, он сидел за столом, тяжело глядя на то, как в зал входят двое главных действующих лиц дела о захвате зерна.
Чиновники тоже обернулись и увидели Пинъян гунчжу, которая, прихрамывая, шла вперед. Ее бледное лицо придавало ей по-настоящему жалкий вид.
Пинъян гунчжу всегда славилась своим умом и проницательностью, она никогда не пыталась угодить другим, выставляя напоказ слабость или миловидность, как обычные женщины. Слова «слабая» и «жалкая» никогда не имели к ней отношения.
Но взглянув на нее сейчас, люди заметили, какая она на самом деле худая. И этот внезапный образ беззащитности заставил окружающих еще больше сочувствовать ей.
На этом фоне стоящий рядом Шэнь Сяо казался еще более отвратительным.
Повел солдат на захват зерна, оскорбил принцессу — какая собачья дерзость!
Император Чжэнъюань восседал за столом, не выдавая ни гнева, ни радости. Однако, видя, как Ли Шу прихрамывает, в нем все же проснулось сердце любящего отца, и он велел подать ей сиденье.
Ли Шу после совершения поклона хранила молчание. Она сидела на табурете, ее ноги были слой за слоем обмотаны бинтами. Она опустила глаза, и вид ее становился всё более прискорбным.
Шэнь Сяо же опустился на колени, совершая торжественный поклон, и, не говоря лишних слов, обеими руками поднес доклад. Лю Цоу поспешно принял его и положил на стол.
Император Чжэнъюань скользнул взглядом по докладу, а затем посмотрел на Шэнь Сяо. Не велев ему подниматься, он произнес:
— Шэнь Сяо, ты знаешь, зачем Мы призвали тебя сегодня?
Шэнь Сяо стоял на коленях, выпрямив спину, и в его сером холщовом платье сквозила едва заметная строптивость:
— Вэйчэнь знает. Это из-за того, что вчера ночью я реквизировал тридцать тысяч Дань зерна у Пинъян гунчжу.
Не успел он закончить, как послышался холодный смешок Цуй Цзиньчжи:
— Реквизировал? Как красиво вы выражаетесь, Шэнь-дажэнь, но ты совершенно точно повел солдат на грабеж!
Шапка-ушамао (乌纱帽, wūshāmào) — головной убор из черного шелка, символ чиновничьей должности.
Дань (石, dàn) — традиционная китайская мера объема зерна, равная примерно ста литрам.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
