В ночь Чуси1 на четвертом году под девизом правления Цзинхэ в Бяньду уже заканчивали последние приготовления к завтрашнему празднику Первого дня года.
Прежде самым торжественным праздником в государстве был Шанъюань2, когда на реке Бяньхэ совершались великие жертвоприношения, и к тому же праздновался день рождения наследного принца Чэнмина — каждый год это было торжество, отмечаемое всей страной.
Однако с первого года правления Цзинхэ, дабы избежать упоминаний о трагедии с убийством покойного наследного принца, на Шанъюань лишь совершались прежние обряды, а прочие пышные церемонии ушли в прошлое.
Поговаривали, что в день смерти старшего брата император пребывал в глубокой печали, и стоило ему услышать звуки праздничных фейерверков в городе, как у него начинались приступы головной боли.
Ло Вэй совершала бдение в новогоднюю ночь3 у себя в усадьбе. Завернувшись в плащ, она прошла сквозь ветер и снег в самую глубь бамбуковой рощи в заднем саду.
В Шанъюань запрещалось взрывать петарды, но в ночь Чуси грохот стоял непрерывный, заставляя окрестный снег осыпаться с тихим шорохом.
Она подошла к тому ложному надгробию, сложила ладони в молитвенном жесте и благоговейно поклонилась.
Боги и будды безучастны, все учения призрачны. Прошлой ночью ей приснилось, что огонь небесного веления пал на императорский город, а за спиной Сун Ланя сгустился облик истинного дракона.
Вокруг горы взывали, а моря склонялись в поклоне4, и даже люди позади нее начали отступать в страхе, но стоявший подле нее Е Тинъянь сохранял невозмутимость. Он натянул лук и пустил стрелу, одним выстрелом разбив в ночном небе огонь небесного веления.
И тогда свет рассыпался искрами и пал на землю, взрываясь, словно упавшие фейерверки. Все было точь-в-точь как на том празднике Шанъюань, что рухнул в ее снах, с той лишь разницей, что кто-то держал ее за руку.
Е Тинъянь даже не принял облик Сун Лина — он просто сжимал ее ладонь, шаг за шагом поднимаясь к небесам по длинным ступеням. Она последовала за ним на самую вершину и, обернувшись, увидела, как во всех четырех пределах Поднебесной зажигаются фонари.
Ло Вэй никогда прежде не видела таких снов.
В юности, когда она еще не знала печалей, ее ночи были сладкими и спокойными. После внезапных перемен в снах чаще всего являлись разнообразные отражения той самой ночи Шанъюань. В лучшем случае она сама с острым клинком в руках пробиралась в императорский город и пронзала сердце Сун Ланя.
Финал этого сна был неясным — хотя это был жест, несущий неминуемую смерть, Сун Лань, держа ее за руку, внезапно открыл глаза и странно улыбнулся.
Кровь была обжигающе горячей, и она проснулась в холодном поту, не зная, победила она или проиграла.
Казалось, лишь оказавшись рядом с ним, вся неопределенность превратилась в уверенность — еще в юности она была очарована его твердостью, и теперь, вернувшись к нему, чувство обретения утраченного в этом деле было особенно отчетливым.
Прошлой ночью Е Тинъянь обнимал ее, и слезы намочили подушку.
Он ведь сам говорил, что не будет больше плакать во время поцелуев, но все же не сдержался.
Он сказал, что если бы не их воссоединение, то, вероятно, всю жизнь он был бы одержим демонами подозрительности. Ему часто снилось, как он один сидит под холодной галереей и смотрит на весенние цветы, качающиеся в солнечных лучах.
— Вернувшись после того побега, я постоянно чувствовал, что мы всем путем соскальзываем в гниль и тлен. Хотя мы отчаянно боролись, желая, чтобы весна уходила как можно медленнее, в конце концов все было тщетно. Я смотрю в книги по истории, и там победители стоят на остриях клинков и машут мне рукой. Этот путь полон благоухания и ослепителен, кровь на нем укрыта лепестками, а трупы служат для них краской и удобрением. Я изо всех сил убеждал себя, что эти цветы с самого начала были такими алыми, но никак не могу забыть: каждый мой шаг стоит на проржавевших костях в бесконечной бездне, и чем дальше я иду, тем сильнее становится холод одиночества.
Неужели это и есть наш с тобой путь — разбитый, изнуренный и увядший?
Ло Вэй водила пальцем по его ладони. Спустя долгое время Е Тинъянь осознал, что она рисует тот самый короткий меч, который он подарил ей в те годы.
— А-Тан, есть ли кто-то, кому ты завидуешь?
— Я завидую благородным мужам, не появляющимся в течение поколений5. Завидую верным подданным при дворе. Завидую отшельникам на горе Шоуян, что собирали дикий горох6 и погибли в горном пожаре.
— Но они — верные подданные, а ты — государь. Путь государя подобен кинжалу, украшенному драгоценными камнями: тебе нужно убивать, нужно защищать себя… и убивать ради того, чтобы выжить.
Ло Вэй прижалась к его ладони:
— Мы не можем всю жизнь прожить в мечтах о процветающем мире, сотканных нашими родителями. Этот мир изначально полон тревог и невзгод… Сожми его крепче, меч Сына Неба, сиять ему должно именно так.
Тогда он успокоился и впервые за многие годы спал крепким сном.
Ло Вэй гладила его волосы на лбу, но в сердце ее жило странное чувство.
Она вспомнила золотистый полдень в Сюйчжоу, когда внезапно налетела саранча. Повсюду стоял плач, люди стояли у обочины дорог, беспомощно глядя, как тучи саранчи проносятся над полями, готовыми к жатве, унося с собой надежды целого года.
Сун Лин стоял рядом с ней, на лице его застыла почти скорбная жалость, но взгляд был холодным.
Окружающие не знали, кто он такой, видели лишь его молодость и, вспоминая дурные поступки чиновников прошлых лет, которые притесняли народ и набивали свои личные карманы7 средствами для помощи пострадавшим, осыпали его проклятиями. А он лишь обнимал ее, молча проходя по шумной горной тропе.
«На самом деле прежде я не была такой решительной», — подумала Ло Вэй.
Никто не рождается стойким и непоколебимым, обладая характером, готовым к тому, что и яшма, и камни сгорят вместе8. Она слишком много почерпнула от него, и теперь лишь возвращала ему его прежнюю твердость.
Эти вещи, вросшие в плоть и кровь, пустили корни в их телах, прорастая в нечто неразделимое.
Подумав об этом, Ло Вэй внезапно вернулась в новогоднюю ночь. Она подняла голову, глядя на тени ветра и снега над бамбуковой рощей, улыбнулась и тихо произнесла:
— Отец, мать, дядя, тетя, если ваши души на небесах слышат меня, прошу, оберегайте меня и А-Тана.
Она долго и благоговейно стояла на том же месте, и лишь обернувшись, увидела Е Тинъяня, неизвестно когда вернувшегося. Он прислонился к краю бамбуковой рощи и молча смотрел на нее.
После долгого молчания он заговорил, но сказал лишь:
— Какой сильный идет снег.
* * * * *
После новогоднего пира Сун Лань первым делом отправился к Юй Суйюнь.
За последние несколько месяцев охрана павильона Пифан значительно усилилась. Она была заперта внутри и каждый день могла лишь пару раз обойти сад. Юй Цюши давно не появлялся во дворце, и она даже без подсказок могла догадаться о том, что произошло.
Однако всякий раз, когда Сун Лань навещал ее, он не видел на ее лице ни тени недовольства.
- Ночь Чуси (除夕, chúxī) — последний день года по лунному календарю, время воссоединения семьи. ↩︎
- Праздник Шанъюань (上元, shàngyuán) — Праздник фонарей, отмечаемый в 15-й день первого месяца по лунному календарю. ↩︎
- Бдение в новогоднюю ночь (守岁, shǒusuì) — древний обычай бодрствовать всю ночь накануне Нового года, чтобы проводить старый год и встретить новый. ↩︎
- Горы взывают, а моря склоняются в поклоне (山呼海跪, shānhū hǎiguì) — метафора, описывающая величие правителя и беспредельное почтение его подданных. ↩︎
- Не появляющийся в течение поколений (不世出, bùshìchū) — идиома, означающая выдающегося человека или редкое явление, встречающееся раз в столетия. ↩︎
- Собирать дикий горох (采薇, cǎi wēi) — отсылка к легенде о Бо И и Шу Ци, которые удалились на гору Шоуян, отказываясь служить новой династии, и умерли от голода. ↩︎
- Набивать свои личные карманы (中饱私囊, zhōngbǎo sīnáng) — идиома, означающая обогащение за счет хищения общественных средств. ↩︎
- И яшма, и камни сгорают вместе (玉石俱焚, yùshíjùfén) — образное выражение, означающее полную гибель без разбора, когда хорошее уничтожается вместе с плохим. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
