В последние дни на всех улицах и в переулках Бяньду слышался звон ударов по меди, и даже в тереме Фэнлэ на самой верхотуре повесили связку медных колокольчиков.
Песенка, высмеивающая торговца, который выдавал медь за золото, была складной и легко запоминающейся. Многие лавочники часто напевали строчку-другую, чтобы показать, что они ведут дела честно и не обманывают ни стариков, ни детей.
Люди поначалу не думали ни о чем дурном, но в один прекрасный день внезапно появился отряд стражников. Они изымали выставленные лавками медные изделия и колокольчики, сурово приказывая больше не распевать ту песню.
Длинная веревка, унизанная медными колокольчиками, внезапно упала перед глазами. Чан Чжао замер с кубком в руке и, проследив взглядом за упавшей веревкой, покачал головой:
— Государь все же слишком молод. Сюнь-цзы сказал: «Есть три способа выказать преданность: первый зовется защитой, второй — спасением, третий — предостережением». Что вы об этом думаете, Е-дажэнь?
Е Тинъянь, сидевший напротив него, вдыхал аромат вина из кубка. Услышав вопрос, он серьезно ответил:
— Предотвращение того, что еще не случилось, зовется защитой. Прекращение того, что уже началось, зовется спасением. Порицание того, что уже совершено, зовется предостережением. Защита — это высшее, спасение — следующее за ним, а предостережение — низшее.1 Это сказано о наставлениях подданных, но, поразмыслив над словами Чан-сюэши, я полагаю, вы клоните к тому, что Государь, во-первых, не сумел пресечь малое в зародыше, во-вторых, не смог вовремя заметить беду. А нынешнее «предостережение» исполнено слишком грубо. Теперь, когда в Бяньду больше не слышно звона меди, людей, понимающих значение слов «ложный дракон», станет еще больше.
Чан Чжао бросил взгляд на плотно закрытую дверь:
— Е-дажэнь, а вы весьма смелы.
Е Тинъянь усмехнулся:
— Мы с вами стоим друг друга.
Оба сидели на третьем этаже терема Фэнлэ и пили вино, а рядом не утихал оглушительный звон медных колокольчиков. Е Тинъянь поднял руку, подливая собеседнику вина:
— Кстати говоря, мне следовало бы поблагодарить Чан-сюэши. Сначала стрельба из лука на поле Мучунь, затем содействие на публичном суде… Чан-сюэши — человек умный…
Не успел он договорить, как Чан Чжао перебил:
— Это было несложно. Е-дажэнь, вы слишком вежливы. Мое второе имя — Пин Нянь.
Е Тинъянь с легкостью подхватил:
— «Бесконечные месяцы яркого солнца вечно освещают годы великого мира»2 — прекрасное имя, прекрасное.
Чан Чжао слегка кивнул в знак благодарности.
Е Тинъянь, не отрывая от него взгляда, спросил:
— Только вот мне любопытно, почему Пин Нянь решил помочь мне?
Чан Чжао поставил кубок и отвел взгляд. Его тон оставался небрежным и спокойным:
— Я знаю, что вы не Е Сань.
При этих словах даже у Е Тинъяня застыла улыбка на лице. Он непроизвольно потянулся рукой к рукояти меча на поясе:
— О?
Чан Чжао не упустил это движение и с некоторой беспомощностью произнес:
— Цюй Хуа-гунцзы, к чему такая напряженность? Если бы я хотел причинить вам вред, зачем бы мне потакать вашим желаниям и приводить второго свидетеля с поля Мучунь пред очи императора?
«Цюй Хуа-гунцзы» — под этим славным именем он вращался в Ючжоу еще до того, как занял место Е Саня. Раз этот человек сразу назвал его так, значит, он давно знал, что «Цюй Хуа-гунцзы» и Е Сань — не одно и то же лицо.
Должно быть, это его старый знакомый по прежним годам в Ючжоу.
Е Тинъянь убрал руку с меча и, словно ничего не произошло, снова взял свой кубок:
— Я же сказал, Пин Нянь — человек умный. Раз вы все видите насквозь, зачем же пришли на помощь? На самом деле, если бы вы рассказали об этом Тайши, возможно, добились бы от него большего доверия.
Чан Чжао нечасто улыбался, но сейчас на его лице промелькнула слабая тень улыбки:
— Даже если бы я так поступил, разве у Цюй Хуа-гунцзы не припасено ответных ходов? Я не хочу поднимать камень, чтобы уронить его на собственные ноги. Уж лучше я окажу вам услугу, ведь… — Он обеими руками поднял кубок и закончил: — Откуда вам знать, гунцзы, что у нас нет общего врага?
В кубке плескалось вино Мэйшоу из терема Фэнлэ, приготовленное по рецепту, который не купишь и за тысячи золотых. Его аромат не был густым и дурманящим, но в нем чувствовалась особая прохладная чистота.
Медные колокольчики падали на землю, и солдаты тут же сгребали их в мешки, конфискуя. Чан Чжао держал кубок, глядя вниз, и в его голосе слышалось то ли сожаление, то ли восхищение:
— Прославленную на всю столицу гвардию Цзиньтяньвэй отправили заниматься этой работой по изъятию и обыскам.
После публичного суда в Министерстве наказаний Сун Лань приказал Чжуцюэ досконально проверить всю гвардию Цзиньтяньвэй. Результат оказался именно таким, как и ожидала Ло Вэй, ничего не нашли. Как раз в то время гвардейцы меняли кисти на оружии, и если рассуждать здраво, под подозрением мог оказаться каждый.
Сун Лань долго колебался, две ночи подряд просыпаясь среди ночи от кошмаров, и в итоге принял решение убрать Цзиньтяньвэй от себя и перевести их в Бяньду, заменив ими запретную армию, которая обычно патрулировала город.
Гвардейцам Цзиньтяньвэй и раньше случалось патрулировать предместья императорского города — тогда они по очереди охраняли террасу Тинхуа для наследного принца Сун Лина. Теперь же они беспрекословно приняли приказ императора о переводе.
Наверное, Сун Ланю и в голову не могло прийти, что ту самую кисть Юань Мин украл из зала Чанфэн.
Сун Лань был полон подозрений к гвардии Цзиньтяньвэй, обученной лично Сун Лином, но тайная нить вела к Чжуцюэ, которого он выбрал сам. Неудивительно, что он оказался совершенно не готов к такому.
Е Тинъянь потирал пальцами чашу в форме бананового листа и тихо спросил:
— Кто вы и какая у вас вражда с Тайши?
Чан Чжао ответил:
— Мы с гунцзы используем друг друга, зачем спрашивать так подробно? Я ведь тоже не спрашивал, кто вы на самом деле.
Ранее, когда Е Тинъянь посылал людей разузнать о Чан Чжао, он выяснил лишь, что тот родом с севера и старше него. Его отец был циши в Яньчжоу, но позже семья впала в немилость из-за какого-то дела и разорилась. Тогда он вместе с кормилицей приехал в Бяньду, где прожил несколько лет, а в прошлом году сдал экзамены, поступил на службу и стал скромным ученым палат Цюндин.
Больше ничего выяснить не удалось — весьма чистая биография.
Неужели разорение его семьи связано с Юй Цюши?
То, что удалось разузнать Е Тинъяню, наверняка мог разузнать и Юй Цюши. Раз тот доверился этому человеку, значит, никакой явной связи быть не должно.
Тогда оставался лишь один вариант… этот человек, подобно ему самому, присвоил чужое имя.
Е Тинъянь задумчиво приподнял кубок и спросил:
— Пин Нянь, вы поступили под начало Тайши совсем недавно, и вскоре после этого семья Линь, что рекомендовала вас, была полностью истреблена. Если бы я был на его месте, я бы не посмел поверить вам.
Чан Чжао без колебаний ответил:
— Гунцзы просто слишком вовлечен в игру. — Он протянул руку и коснулся своим кубком его кубка: — Разве вам не знать правил, по которым те, кто стоит высоко, управляют подчиненными? Им нужно, чтобы человек был умен, но не слишком, и лучше, если в важных делах он проявляет нерешительность — только тогда на него можно положиться. Второго свидетеля, которого вы подготовили для меня, Тайши знал еще до начала суда и позволил мне его привести. Это вы, гунцзы, искусно вели игру и обманули Тайши, а я в этой истории был лишь посредником.
Он осушил свой кубок и поднялся, чтобы откланяться:
— Ничего страшного. Настанет день, и гунцзы наконец увидит мою искренность.
Е Тинъянь смотрел, как он сделал несколько шагов, и окликнул:
— Постойте.
Чан Чжао тоже остановился и обернулся. Они одновременно задали друг другу вопросы:
— Та песенка, что звучит в каждом переулке, — ваших рук дело?
— Е Сань взял себе второе имя «Тин Янь», кто дал его ему?
Чан Чжао замер и переспросил:
— Как вы думаете, гунцзы, чьих это рук дело?
Е Тинъянь поднял руку и выпил вино. Ледяная влага скользнула по языку, обжигая так, что уголки его глаз покраснели:
— Тин Янь… это мое имя. Он ушел слишком поспешно, и у него не было второго имени.
Чан Чжао долго стоял у двери молча, а затем тихо толкнул ее и вышел.
Е Тинъянь поставил кубок и выглянул в окно. Кто-то проходил внизу с медным зеркалом в руках; зеркало отразило солнечный свет во внутреннем дворике, и яркий блик промелькнул перед его глазами. Он поспешно отвернулся, избегая этого света.
* * *
Когда Ло Вэй снова увидела Е Тинъяня, было уже время сумерек три дня спустя.
После той песенки о посещении храма Таймяо для молебна о прекращении дождей не могло быть и речи. Сун Лань недавно отдал приказ изъять все медные колокольчики в городе и досконально расследовать происхождение песни.
Только вот тот торговец, что первым продавал медную утварь, уже давно потихоньку покинул столицу. Ходили самые разные слухи, и никто не знал, откуда на самом деле начала распространяться эта песенка.
* * *
Небесное величие пребывало в ярости. Под натиском, подобным мощи грома и молнии, звон медных колокольчиков на время затих, и тех, кто распевал те песни, становилось всё меньше. Однако, вопреки этому, всё больше людей проникались любопытством к скрытому смыслу, таящемуся за этими напевами.
Кто же есть истинный дракон? В те годы императорский тайцзы Чэнмин был знаменит на всю Поднебесную, но, к несчастью, лишился жизни в деле об убийстве, где мелькали лапки и туманились глаза1. Нынешний император взошёл на престол при поддержке императрицы и верховного советника, однако, несмотря на многократные молитвы, в Цзяннани так и не выпало дождей. Не воля ли это Небес, гласящая, что истинный дракон ушёл, а добродетель не соответствует положению2?
- Мелькающие лапки и затуманенные глаза (扑朔迷离, pū shuò mí lí) — образное описание крайне запутанного дела, в котором невозможно разглядеть истину; метафора основана на сложности различения пола бегущих зайцев. ↩︎
- Истинный дракон ушел, а добродетель не соответствует положению (德不配位, dé bù pèi wèi) — выражение, означающее, что занимаемый человеком высокий пост не соответствует его моральным качествам. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
