Смутно вспоминался вечер многолетней давности, это тоже было семнадцатое число, но не праздник фонарей, а два дня спустя после середины восьмого месяца.
В ночь полнолуния Юэ-гогун праздновал большой юбилей.
В тот день он, кажется, пребывал в унынии, и теперь эти воспоминания всплывали в памяти поразительно четко.
Незадолго до этого Лу Хан, пользовавшийся в правительстве славой достойного мужа, по пути домой столкнулся с Сюэ Вэньмином, чьи политические взгляды были иными. Между ними вспыхнул спор, и под воротами Лидэмэнь Лу Хан допустил неосторожные речи, о чем немедленно пронюхали сторонники Сюэ Вэньминя и подали жалобу.
Чтобы утихомирить споры среди цензоров, император Гао-ди сослал Лу Хана в Инчуань на должность чжичжоу.
Лу Хан был старым другом его тогдашнего учителя Фан Хэчжи. Сун Лин подал прошение в его защиту, но получил лишь суровый выговор. В праздник середины осени, после дворцового пира, он и Гао-ди стояли друг против друга на террасе Цзуйфэн, где проходило торжество.
Он спросил:
— А-де, почему вы так упорствуете в желании сослать Лу Хана?
Гао-ди ответил вопросом на вопрос:
— Если бы ты сейчас правил государством, как бы ты поступил?
Су Чжоуду когда-то вздыхал, что никогда не видел более гармоничных отношений отца и сына, монарха и подданного, чем у него с Гао-ди. Вероятно, так было потому, что сердце Гао-ди было слишком мягким.
В те годы он не понял истинного смысла тех слов — похвала то была или порицание, и лишь спустя долгое время осознал их суть.
С древних времен удерживать положение в Восточном дворце было трудно, и его путь в качестве наследника, возможно, был слишком гладким.
Су Чжоуду и Сун Жунсяо были людьми одного склада. Возможно, это пришло из наставлений отцов, а возможно — из трудов мудрецов. Поэтому, даже если они и видели скрытые под водой угрозы, у них не хватало духу указать на них прямо.
Они все наивно полагали, что, раз эпоха процветания Минтай длится уже шестьдесят-семьдесят лет, эти тревоги, подобно волнениям в прошлых династиях, навечно останутся лишь невидимой рябью в глубине вод.
Тогдашний Сун Лин не мог заглянуть так глубоко и, услышав вопрос отца, без колебаний ответил:
— Лу Хан допустил оплошность лишь потому, что Сюэ Вэньмин потакал своему сыну в коррупции и стяжательстве в Цзяньнани. Кто прав, а кто виноват — а-де, вы должны знать это лучше меня.
Но Гао-ди возразил:
— Ты говоришь, что Сюэ Вэньмин потакал сыну, но есть ли у тебя доказательства? Есть ли за что зацепиться?
Доказательства и улики, разумеется, были, но тогда они оставались разрозненными. Чиновничий аппарат двух берегов Хуайхэ он успел проверить лишь наполовину, и для того, чтобы найти весомых свидетелей и вещественные доказательства, требовалось время.
Тени цветов смещались под луной, из дворца позади доносились далекие звуки флейт и струн. Гао-ди, заложив руки за спину, бесстрастно произнес:
— Сюэ Вэньмин спровоцировал Лу Хана на неосторожные слова под воротами Лидэмэнь. Почему же это вызвало такое негодование при дворе? В конечном счете, Лу Хан обладает прекрасной репутацией и предан службе. Именно поэтому за его проступок люди цепляются с удвоенной силой. Эр-лан, не недооценивай силу общественного мнения. Это самое неуловимое и в то же время самое беспощадное лезвие в мире, убивающее без капли крови. Сюэ Вэньмин раздул это дело, явно желая погубить Лу Хана. Если я не сошлю его, что с ним станет, когда он окажется прямо под ударом этого клинка?
Сун Лин опешил:
— Неужели перед клинком подлеца благородному мужу остается лишь терпеть и отступать? Неужели это намеренно созданное общественное мнение действительно столь важно и нет шанса его изменить?
— Шанс, конечно, есть, но тебе нужно ждать, — отрезал Гао-ди. Он хотел добавить что-то еще, но резкий порыв ветра прервал его. Тогда он вздохнул и смягчил тон. — Знаешь ли ты, что означает иероглиф «ю»? Небеса создали единственную повозку среди инструментов. Этим инструментом может быть орудие подлеца, а может — орудие благородного мужа. Принесет ли оно пользу, зависит лишь от того, сумеешь ли ты оседлать этот путь.
Он развернулся, чтобы вернуться на пир. Сун Лин сделал пару шагов вслед за ним и с негодованием воскликнул:
— Разве это можно называть «Путем-Дао»? Это чистой воды «искусство-шу» и «власть-ши»! Лу Хан не прибегает к этому, потому что презирает подобные методы. И я… я тоже их презираю!
Гао-ди поднял голову к луне и на мгновение замедлил шаг.
— Эр-лан, я говорил тебе слишком много раз – ты слишком молод. К так называемому искусству и власти нельзя относиться только с презрением. Более того, он может позволить себе презирать их, но ты — не можешь.
Он ушел, взмахнув рукавом и бросив напоследок:
— Оба твоих учителя — друзья Лу Хана. Пойди и поучись у них.
Дел при дворе было невпроворот, и Сун Лин не сразу нашел возможность поговорить с наставниками. Он никак не мог уразуметь смысл этой фразы и два дня подряд ходил мрачнее тучи.
Семнадцатого числа старый Юэ-гогун давал пышный пир. Ради приличия Сун Лин явился туда, но, отослав слуг, бродил по поместью в одиночестве.
Ло Вэй обожала шумные сборища и, конечно, тоже была здесь, но он дважды обошел всё вокруг и так и не нашел её.
Сун Лин шел по каменной дорожке и в самом её конце увидел в беседке двоих, распивающих вино.
Одним из них был Лу Хан, а другим — занимавший тогда пост цензора Цю Фан. Оба были сильно пьяны и декламировали стихи друг другу.
Лу Хан то плакал, то смеялся, напевая строки:
— Пустая слава на рожках улитки, ничтожная выгода на голове мухи — к чему же все эти хлопоты?1 Все предрешено заранее, кто слаб, а кто силен? Пока тело еще не состарилось в праздности, позволю себе каплю безрассудства. За сто лет жизни пусть будет выпито тридцать шесть тысяч чаш!
Цю Фан, пошатываясь, чокнулся с ним кубком:
— …раздумья. Как много их? Печали, ветры и дожди — половина жизни уходит на них. К чему же до самой смерти спорить о том, кто прав, а кто виноват?
Сун Лин, тронутый этими словами, в которых поровну смешались скорбь и отрешенность, хотел было подойти и выпить с ними, но в этот момент с другой стороны внезапно прибежали две девчушки.
Одна, в платье цвета абрикоса, была той самой Ло Вэй, которую он не мог найти весь вечер. Другая, в нежно-фиолетовом наряде, еще не дойдя до беседки, с упреком крикнула:
— А-де, вы снова напились!
Цю Фан, обернувшись и увидев дочь, громко расхохотался и продолжил декламировать:
— Какое счастье — встречать чистый ветер и ясную луну! Ковер из мха разостлан, облачный шатер раскинут высоко! Хороша Цзяньнань, тысячи чаш прекрасного вина, и песня «Аромат, наполнивший двор»! 2
Ло Вэй через беседку сразу заметила его. Она хотела было окликнуть его, но, видимо, не желая мешать хмельному веселью двоих мужей, дождалась, пока Цю Сюэюй заговорит с Цю Фаном и Лу Ханом. Подхватив юбки, она тайком подбежала к нему и бросилась в его объятия:
Сун Лин пришел в себя и понял, что едва не совершил импульсивный поступок. Если бы он подошел, Цю и Лу, оказавшись перед наследником престола, наверняка утратили бы свою беззаботную открытость.
Не желая портить им момент, он обнял Ло Вэй и развернулся, чтобы уйти. Ло Вэй, видя его молчание, спросила:
— Почему ты невеселый? А я сегодня так рада, я познакомилась с новыми друзьями…
— Вэй-Вэй, — перебил он её, — ты понимаешь, о чем только что пели господин Лу и господин Цю?
Заметив, что он всё еще хмурится, Ло Вэй моргнула и мгновенно отбросила шутливый тон. Приняв серьезный вид, она ответила:
— Это стихи Су Цзичжаня. Господин Лу говорит, что интриги при дворе — это борьба за ничтожные крохи, и лучше уж напиться допьяна, это принесет больше радости. Господин Цю отвечает, что в жизни и так полно печалей, поэтому не стоит о них говорить. Увидеть луну сегодня и Цзяньнань завтра, сочетая вино и песни, — в этом и есть истинное счастье жизни.
Не дождавшись ответа от Сун Лина, Ло Вэй вдруг переменила обращение и с улыбкой сказала:
— Эр-гэгэ, тебе не нужно жалеть их и уж тем более не нужно завидовать Цзяньнани. Мы все — в ладонях мироздания. Звезды меняют свое положение, но пока мы идем одним путем, мы всегда встретимся снова.
Эти воспоминания пробудились вместе с мелодией, которую в полузабытьи напевала женщина перед ним. Некогда испытанные растерянность и страх перед «искусством манипуляции», непонимание сути «общественного мнения», дружеская попойка под луной, нежность и понимание возлюбленной…
Е Тинъянь не знал, почему именно здесь он вспомнил об этих почти не связанных между собой вещах. Возможно, потому что вокруг было слишком темно, а его сердечный недуг еще не прошел, и безумные мысли всё еще не отпускали его.
- Пустая слава на рожках улитки и ничтожная выгода на голове мухи (蜗角虚名，蝇头微利, wō jiǎo xū míng, yíng tóu wēi lì) — классическая идиома, означающая мелочную и суетную борьбу за власть и богатство. ↩︎
- «Аромат, наполнивший двор» (满庭芳, mǎn tíng fāng) — название поэтического ритмического рисунка (цзэпай), на который написаны цитируемые стихи Су Ши. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
