Пока Лакшмана, побуждаемый искренней любовью, нес свою стражу, Гуха, чье сердце было опечалено этим зрелищем, обратился к царевичу с такими словами:
— О возлюбленный юноша, это прекрасное ложе было принесено и расстелено для тебя. Склони же на него свой взор, о мой царевич, и исцели усталость сладким покоем. Мои люди привычны к труду, ты же никогда не ведал лишений. Все мы этой ночью будем нести стражу и охранять сон сына Какутстхи. Во всем мире нет никого, кто был бы мне дороже сына Рагху. Слова, что я говорю, героический юноша, — истина, клянусь в этом своей честью. Верю, что благодаря его благодатной милости мои желания увенчаются великой славой. Так жизнь моя обретет сокровище заслуг, благословленная радостью и прибытком. Пока сын Рагху и Сита погружены в счастливый сон, я с верным луком в руке буду вместе со всей моей дружиной охранять дорогого друга. Для меня, часто бродящего по этим лесам, здесь нет ничего нового или странного. Мы могли бы с равной силой противостоять четырехкратному войску, ведомому врагами.
Тогда доблестный Лакшмана ответил:
— С тобою в качестве стража, чья верная душа чтит праведность, мы могли бы этой ночью отдыхать без страха. Но как могу я спать, когда Рама склонил голову вместе с Ситой на своем смиренном ложе? Как могу я помышлять о жизни или о чем-то светлом и прекрасном? Взгляни на этого победоносного вождя, чья мощь в бою равна богам и демонам; вместе с Ситой он отдыхает ныне, спя на траве, разостланной под ним. Обретенный через преданность, священные тексты, молитвы и множество бережно совершенных обрядов, он сияет среди сыновей нашего отца, отмеченный, подобно ему, благими знаками. Краток, ох как краток будет век монарха теперь, когда его дорогой сын вынужден бежать; и вскоре овдовевшее государство будет безутешно оплакивать своего господина. Все плакальщицы там уже выплакали свои слезы; крики муки теперь утихли. В царских покоях каждая госпожа, сраженная усталостью от горя, безмолвствует. Эта первая печальная ночь скорби, я мню, принесет смерть каждой страждущей царице. Едва ли жива Каушалья, и мать моя вряд ли выживет. Если даже, когда сердце ее готово разорваться, она медлит ради Шатругны, Каушалья, мать вождя, должна угаснуть под бременем леденящего горя. Тот город, наполненный бесчисленными тысячами, чьи сердца трепещут от любви к Раме, — радость мира, столь богатый и прекрасный, — скорбя о царе, разделит его кончину. Надежды, что он нежно лелеял, рухнули, трон Айодхьи потерян для Рамы, — с горестными криками «Слишком поздно, слишком поздно!» царь, отец мой, встретит свою судьбу. И когда отец мой уйдет, счастливы те, кому выпал жребий со всяческим благочестивым усердием участвовать в его погребальных обрядах. И о, да сможем мы, наконец, с радостью — когда пройдут эти годы лесного изгнания — вернуться в город Айодхью, чтобы жить с тем, кто свято хранит свое обещание!
Пока так герой с великой душой изливал в неистовом плаче свою печаль, часы тьмы, отягощенные лежавшим на нем бременем, миновали. Когда царевич, движимый преданностью к любимому брату и глубокой заботой о благе народа, произносил эти слова истины, царь Гуха, сокрушенный его горем и пораженный в самое сердце общим ударом, проливал слезы, скорбя, словно раненая змея.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
