Когда вечерние обряды были должным образом совершены, Рама, лучший из тех, кто радует сердца народа, возлежа под сенью листвы, обратился к Лакшмане с такими словами:
— Вот и первая ночь сменила день, когда мы покинули родные края и расстались с возничим. Но не печалься, дорогой мой брат. Отныне по ночам, когда другие спят, мы должны нести бдительную стражу, оберегая покой Ситы, ибо ее драгоценная жизнь зависит от нас. Принеси мне опавшие листья и расстели их здесь на земле, чтобы мы могли лечь на эти скромные ложа и провести ночь в беседе.
И вот, на земле, устланной листьями, тот, кому пристало бы покоиться на царском ложе, Рама вел беседу с Лакшманой, вспоминая множество дивных сказаний.
— Эту ночь царь, — воскликнул он, — увы, проведет в печали и тревожном сне. Кайкейи же теперь должна быть довольна, ибо она добилась исполнения своего желания. Она так яростно жаждет власти, что, когда ее Бхарата вернется домой, она в своей алчности может даже погубить нашего владыку-царя. Что может он, немощный старик, лишенный всякой поддержки и изгнавший меня, чья душа порабощена любовью и покорна воле Кайкейи? Размышляя о его горе и о том, как рухнула вся его мудрость, я думаю, что любовь обладает над сердцем большей властью, чем выгода и долг. Ибо кто, не будучи лишен мудрости, мог бы, уступив мольбам красавицы, отречься от собственного послушного сына, который любит его так, как любил я своего отца! Бхарата, сын Кайкейи, один будет восседать на троне со своей женой и счастливо править благословенной страной Кошалой. Бхарате одному достанутся царство, власть и всё остальное, когда силы покинут престарелого царя, а Рама будет скитаться в лесах. Тот, кто, пренебрегая долгом и пользой, позволяет всепобеждающей любви заковать свою душу в цепи, того, подобно Дашаратхе, настигнет неминуемое горе. Думаю, в конце концов эта знатная дама, дорогой Лакшмана, достигла своей цели: увидеть мужа мертвым, сына — на троне, а Раму — в изгнании. О, горе мне! Я боюсь, как бы она, ослепленная успехом, не погубила Каушалью из лютой ненависти ко мне, обездоленному и безутешному, или же Сумитру, столь преданную мне и всегда за меня боровшуюся. Поэтому, Лакшмана, поспеши в Айодхью, вернись туда в этот трудный час. А я с Ситой направлю стопы в бескрайние леса Дандаки. У Каушальи теперь нет защитника; о, будь же ей другом и хранителем ты. Жестокая ненависть может толкнуть нечестивую Кайкейи на многие низкие и несправедливые поступки; она будет попирать мою мать, когда Бхарата займет царский престол. Должно быть, в какой-то из прежних жизней по вине Каушальи дети были вырваны из объятий матерей, и потому теперь она оплакивает этот черный день. Она не жалела сил ради своего дитя, долго растила меня в заботах и трудах; теперь же, когда пришла пора пожинать плоды, она потеряла сына. О, горе мне! О Лакшмана, пусть ни одна мать не родит сына, столь обреченного на страдания, как я, терзающий сердце своей матери бесконечной мукой.
Птица Сарика,
325
сдается мне, питала в сердце больше любви, чем Рама. Та, что, согласно преданию, обратилась к сраженному горем попугаю с такими словами:
«— Попугай, когти ловца терзают меня,
Пока ты один порхаешь там,
Прежде чем пасть его сомкнется на мне», —
Так кричала птица, стремясь на волю.
Лишенная сына, в горестном бездетстве,
Мать моя вечно проливает слезы:
Злосчастная, обреченная на борьбу с печалью,
Какую помощь может она в моем лице обрести?
Придавленная бременем забот, она не может воспрянуть
Из потока скорби, в коем она пребывает.
В праведном гневе моя лишь длань
Могла бы, с моим луком, защитить от бед
Город Айодхью и всю землю:
Но чего стоит доблесть героя?
Дабы, преступив закон долга, я не согрешил
И не лишился небес, к коим стремлюсь,
Жизнь в лесу сегодня я выбираю
И от царского сана и власти отрекаюсь.
Так, горюя в том уединенном месте,
Сметенный вождь оплакивал свою долю,
И очи его переполнились слезами;
Затем он сел молча и более не произнес ни слова.
Ему, когда утих его громкий плач,
Подобному огню, чья яркая мощь иссякла,
Или великому морю, когда волна спит,
Лакшмана так даровал утешение:
— О вождь храбрецов, носящих лук,
Уже ныне Айодхья, погруженная в горе,
С твоим уходом лишенная света,
Мрачна, как безлунная ночь.
Негоже, о вождь, тебе
Так терзать свою душу скорбью,
Обрекая сердце Ситы
На глубокое отчаяние, как и мое.
Ни я, о сын Рагху, ни она
Не смогли бы прожить и часа в разлуке с тобой:
Мы были бы без твоей защищающей десницы,
Словно рыбы, покинутые волной.
Хотя свидание с матерью дорогой,
С Шатругхной и царем было бы сладостным,
Взирать на них или на небеса
Было бы ничем, если бы тебя не было рядом.
Устроившись в покое, их взоры пали
На ложа, должным образом приготовленные,
И там сыны добродетели предали
Свои тела покою под тенью фигового древа.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
