Когда Сумантра, лучший из советников,
Поведал свою печальную повесть со многими слезами,
Монарх воскликнул:
— Прошу тебя, поведай
Подробно вновь о том, что там произошло.
Сумантра, повинуясь воле царя,
Борясь с рыданиями, которые едва мог сдержать,
Наконец совладал с дрожащим голосом
И так продолжил свой рассказ:
— Они сплели волосы в обетные узлы,
Облачились в одежды из древесной коры,
Переправились на дальний берег Ганги
И оттуда направили стопы к Праягу.
Я видел, что Лакшмана шел впереди,
Чтобы охранять путь, по которому им двоим предстояло пройти.
Столько я видел, большего узнать не мог,
Ибо герой принудил меня вернуться.
Медленно держа путь домой,
Я едва мог сдвинуть с места упрямых коней:
Обливаясь горючими слезами, они стояли,
Когда Рама повернул к лесу.
333
Когда двое царевичей двинулись прочь,
Я воздел руки в почтении,
Взошел на готовую колесницу и унес с собой
Горе, уязвившее меня до самой глубины души.
Весь тот день я оставался с Гухой,
Все еще удерживаемый искренней надеждой,
Что Рама, прежде чем выйдет срок,
Пришлет из леса какую-нибудь весть.
Твои владения, великий Монарх, оплакивают этот удар
И сочувствуют горю Рамы.
Каждое увядающее дерево понурило голову, и побеги, и почки, и цветы мертвы. Иссохли потоки, что прежде наполняли озера, реки и ручьи. Унылы ныне рощи и сады, засох каждый цвет на ветвях. Замерли звери, не ползают змеи: оцепенение скорби нашло на всех. Сам лес умолк: придавленный горем по Раме, он погрузился в тишину. Прекрасные цветы, рожденные в воде, пышные гирлянды, украшающие землю, и каждый плод, сияющий золотом, утратили былое благоухание. Пусты все рощи, что я вижу, или же птицы сидят на деревьях в раздумье. Куда бы я ни взглянул, красота исчезла, и сады уже не чаруют, как прежде.
Я проезжал по улицам прекрасной Айодхьи: никто не выбежал с радостью навстречу колеснице. Увидев, что Рамы там нет, люди отворачивались, вздыхая в отчаянии. Народ на царском пути обливался горькими слезами, когда издалека видел мое приближение и то, что Рамы нет со мной в колеснице. С крыш дворцов и высоких башен каждая женщина устремляла жадный взор; она искала Раму, но напрасно; глядела на колесницу и кричала от боли. Их долгие ясные очи потонули в слезах, когда обнаружилось это общее горе; друзья и недруги смотрели друг на друга в сострадании, уравнивающем всех: не было видно и тени различия между врагом, другом или сторонним человеком. Лишенная радости, с сердцем, разорванным печалью об изгнании Рамы, Айодхья ныне подобна царице, что оплакивает сына горючими слезами.
Он умолк, и царь, терзаемый мукой, с рыданиями обратился к вельможе:
— Горе мне, поддавшемуся речам лживой Кайкейи, из злого рода происходящей и ко злу приученной. Я не внял советам мудреца, не искал наставлений у опытных и старцев. Я не просил помощи ни у одного вельможи, не звал ни горожанина, ни друга. Безрассуден был мой поступок, я лишился разума, став рабом женского влияния. Верно, господин мой, столь великое горе пало на нас по воле Судьбы; оно низвергает дом Рагху, ибо так суждено Роком. Прошу тебя, если я когда-либо сделал хоть что-то, угодное тебе, хоть одно дело, — спеши, спеши и приведи Раму домой: моя уходящая жизнь молит о быстроте. Спеши, пока я еще в силах приказывать, спеши в лес: верни Раму назад. Я не смогу прожить и часа, разлученный с сыном. Но увы, принц, чьи руки могучи, ушел далеко: путь его долог. Посади же меня в колесницу, дай мне взглянуть в лицо Рамы. Горе мне, сын мой, мой первенец, где бродит он, покинутый, в лесу, — обладатель могучего лука, чьи плечи подобны львиным? О, пока не угас свет жизни, отвези меня к Сите и к нему. О Рама, Лакшмана и ты, дорогая Сита, верная своему обету, возлюбленные мои, вы не знаете, что я умираю от горя.
Царь, ставший добычей горькой скорби, что прогнала прочь все его чувства, погрузился в океан печали, слишком широкий, чтобы его пересечь, и в муках вскричал:
— Трудно, трудно перейти, о царица, это море скорби, бушующее надо мной: Рамы нет рядом, чтобы утешить мой взор, и я лежу в самых глубоких его безднах. Тоска по Раме вздымает прилив, а отсутствие Ситы делает его бескрайним. Мои слезы пятнают его пенистые воды, вздыбленные моими вздохами от боли. Мои крики — его рев, а руки, что я вскидываю вокруг, — рыбы в глубине. Кайкейи — это огонь, что горит под водой; мои волосы — спутанные водоросли. Источник его — слезы, пролитые по Раме, а слова горбуньи — его ужасные чудовища. Дар, что я дал нечестивице, — его берег, пока не закончится изгнание Рамы.
334
Горе мне! Как жажду я ныне
Увидеть сына Рагху вблизи,
А он с Лакшманой в лесной пустыне
Скрылся в дорожной пыли!
Так причитал он, осиянный великой славой, и рухнул на ложе. Дух его изнемог под бременем горя, и все чувства покинули его.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
