Когда разящая стрела Рамы
Сразила гиганта в обличье мнимого оленя,
Покинул воитель то место,
В обратный путь отправляясь.
Спешил он вперед, горя желанием
Вновь увидеть супругу свою,
Но сзади, из ближней чащи,
Пронзительный крик шакала раздался.
Встревожен был Рама тем воплем внезапным,
От коего волосы встали дыбом и лик побледнел,
И сердце сомненьем его преисполнилось,
Пока вой шакала в ушах раздавался:
— Увы, кажется, страшную беду
Предвещает шакалий крик.
О, пусть же дочь Митхилы будет ограждена
От злобы голодных демонов!
Увы, если Лакшмане довелось услышать тот горький вопль скорби и страха, который издал умирающий Марича, подражая моему голосу, то принц поспешит ко мне, оставив супругу без защиты. Слишком ясно я вижу, что стая демонов замыслила погубить мою возлюбленную. Марича, принявший облик оленя, увлек меня далеко от дома и от взора Ситы. Он вел меня через чащи и долины, пока не пал, сраженный моей стрелой, и, умирая, выкрикнул: «О Лакшмана, спаси меня, я погибаю!» Пусть же всё будет благополучно с теми двумя, кто остался в великом лесу без всякой помощи, ибо после разгрома Джанастханы каждый злой дух теперь мой враг, а дурные предзнаменования, виденные сегодня, наполнили моё сердце тяжким унынием.
Таковы были мысли и печальные догадки Рамы при криках шакалов, и всё сердце его горело, когда он направлял свои стопы к хижине. Он размышлял об олене, за которым следовал, и, подавленный горькими думами, спешил к своему дому в Джанастхане. Душа его была омрачена горем и страхом, когда стаи птиц и стада оленей обступали его слева и издавали нестройные звуки.
Знамения, увиденные вождем, вновь пробудили ужас в его душе, когда — о горе! — навстречу ему выбежал Лакшмана с челом, с которого сошел весь свет. Принцы сближались; сердца и облик братьев были едины, и на обоих печальных лицах лежали знаки муки и смятения. Тогда Рама, движимый страхом, упрекнул брата за вину — за то, что тот оставил Ситу без помощи в диком лесу, где бродят великаны.
Он взял Лакшману за левую руку и кротким тоном, хотя смысл слов был остр и суров, так обратился к брату-вождю:
— О Лакшмана, ты достоин сурового порицания за то, что оставил одну майтхильскую деву и прибежал сюда ко мне. О, пусть никакое зло не постигнет мою супругу! Но увы, я знаю, что жена моя мертва и великаны пожрали её плоть — столь странны и ужасны все предзнаменования, что страшат моё сердце. О Лакшмана, да сможем мы еще вернуться и узнать, что любовь моя в безопасности, найти дочь Джанаки всё еще живой и невредимой! Каждая птица кричит предостерегающе, хотя жаркое солнце всё еще мечет свои лучи. Стон оленей и вой шакалов говорят о некоем сокрушительном горе. О могучий брат, пусть же она, моя царевна, живет, избавленная от опасности! То подобие золотого оленя заманило меня далеко, я следовал за ним всё ближе и ближе, желая добыть его. Я преследовал бегущую дичь, полетела моя смертоносная стрела, и когда умирающее существо истекало кровью, передо мной предстал демон. Великий страх и боль гнетут моё сердце, предчувствующее грядущий удар, и в моем левом глазу остро колют судороги, предвещающие беду. Ах, Лакшмана, все эти знаки пугают мою душу, тонущую в ужасе. Я знаю, моя любовь похищена или, быть может, она мертва.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
