Когда Рама шел к своей лиственной хижине, его левый глаз тревожно задергался, привычная сила оставила его, и всё тело затрепетало. Он всё думал об этих ужасных знамениях — печальных предвестниках беды — и в смятении взывал из глубины сердца:
— О, пусть никакое зло не коснется моей супруги!
Жаждя увидеть лицо Ситы, он поспешил к своему жилищу, но, раздавленный тяжестью горя, увидел, что оно опустело. Вскинув к небу могучие руки, он звал её в отчаянии, исступленно метаясь повсюду, заглядывая в каждый уголок своего дома. Он искал, но Ситы там не было; его хижина стояла покинутой и голой, подобно ручью в зимние морозы, утратившему красу своих лилий.
Печальные деревья плакали лиственной слезой, пока дикий ветер раскачивал их ветви. Птицы, олени и каждый цветок скорбели и поникали вокруг одинокой беседки. Лесные божества покинули это место, где погас весь свет, где лежали отшельнические одежды из шкур и охапки священной травы. Увидев это и обезумев от боли, он снова и снова восклицал в рыданиях:
— Где она? Умерла ли она, или её похитили? Потерялась ли она, или стала добычей голодного исполина? Или, быть может, моя любимая ушла в рощу за плодами и цветами? Или отправилась к пруду или ручью, чтобы наполнить кувшин водой?
Его глаза горели мукой, когда он блуждал в помрачении рассудка. Он тщательно обыскал каждую рощу и каждую поляну, но Ситы нигде не было. Он исступленно бежал от холма к холму, от дерева к дереву, от ручья к ручью, и, пока горькое горе разрывало его грудь, Рама продолжал свои нежные причитания:
— О, милая Кадамба, скажи, не видела ли ты ту, что любила твой цвет? Если ты видела её прекрасное лицо, скажи мне, доброе древо, молю тебя, где она? О, древо Бел с золотыми плодами, округлыми, как её грудь, не молчи же! Где моя сияющая любимая в шелках, что спорят блеском с твоими побегами? О, Арджун, скажи, где она сейчас — та, что любила касаться твоих благоуханных ветвей? Не забудь свою грациозную подругу, ответь мне, жива ли она еще? Ответь, Базилик, ты наверняка знаешь, ведь ветви твои так схожи с её станом, столь прекрасным в твоем уборе из вьющихся трав и нежных побегов. Сладкая Тила, прекраснейшее из деревьев, оглашаемое мелодичным жужжанием пчел, где моя дорогая Сита, скажи — та женщина, что так любила твои цветы? Ашока, исполни свой милосердный долг — ты, чье имя значит «утоляющая печаль», даруй мне утешение, яви моим горестным очам мою любимую и освободи меня от этого бремени мук. О, Пальма, убранная богатыми зрелыми плодами, округлыми, как красоты её груди,
— Коль сердце есть в тебе, чтоб чувствовать и знать, судьбу моей несравненной супруги мне открой. Джамбоза, не доводилось ли тебе видеть мою дорогую, сияющую золотом? Если видел её, скажи скорей: где та госпожа, которую я в исступлении ищу? О славная кассия, ты так пышна сегодня в своем прекрасном цветении, — где же моя дорогая, что так любила собирать в подол твое золотистое цветение?
К многим другим деревьям и растениям — к жасмину, манго и салу — взывал он:
— Скажи, о нежная лань, не видела ли ты здесь ланеокую Ситу, блуждающую в этих краях? Быть может, моя любовь забрела под сень деревьев, чтобы поиграть с оленятами? Великий слон, если видел ты мою любимую с прекрасным ликом, чьи стройные члены мягки и тонки, словно твой гибкий хобот, — о благороднейшее из диких созданий, укажи, где та госпожа, которую ты не можешь не знать. О тигр, не случилось ли тебе видеть мою дорогую? Она так прекрасна; отбрось всякий страх и поведай: где моя луноликая любовь, где она?
— Вот ты где, любимая с глазами цвета лотоса! Я вижу тебя, и бежать напрасно. Неужели ты не ответишь мне, дорогая? Я вижу твой облик, наполовину скрытый деревом. Остановись, если любишь меня, Сита, остановись и из жалости прекрати эту бессердечную игру. Зачем дразнить меня? Твоя нежная грудь никогда не была склонна к жестоким шуткам. Тщетно прятаться за тем кустом: мерцание шелков выдает твой путь. Не убегай, мой взор следует за тобой; ради милосердия, Сита, останься.
— Горе мне, горе, мои слова напрасны; моя нежная любовь потеряна или убита. Как могло её трепетное сердце отвергнуть мужа, вернувшегося домой? О нет, моя любовь наверняка мертва, свирепые исполины пожрали её плоть, терзая мягкие члены своей добычи, пока я, её господин, был далеко. Это лучезарное лицо, этот чистый лоб, алые губы, сияющие зубы — что с ними теперь? Увы, стройную шею моей дорогой, которую она так любила украшать золотыми цепями, — ту шею, что спорила ароматом с сандалом, безжалостные демоны схватили и растерзали. Увы, напрасно воздевала она эти руки, нежные, как молодые побеги древа. Ах, лакомым яством для уст исполинов стали эти руки и трепещущие кончики пальцев. Та, у которой было столько друзей, была оставлена на растерзание демонам, оставлена мной без защиты от ярости хищных великанов.
— О Лакшмана, чья рука могуча, скажи, не видна ли где моя дорогая любовь? О милая Сита, где ты? Где же сейчас моя дорогая супруга?
Так взывал он в неистовом сокрушении, переходя из рощи в рощу; здесь он на мгновение склонялся, чтобы передохнуть, но тут же вскакивал и спешил дальше. Так бродил он, словно обезумевший, всё ещё ища свою исчезнувшую любовь; он искал в лесу, на холмах и полянах, у скал, ручьев и диких водопадов. Беспокойным шагом спешил он сквозь рощи, не оставляя нехоженым ни единого места. По широким лугам и лесам шел он, всё ещё разыскивая свою любовь стремительными и быстрыми шагами.
Много томительных часов трудился он, по-прежнему терпя неудачу в своем нежном стремлении, но до последнего не теряя надежды.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
