— О владыка рук могучих, в былые времена я обладал обликом, превосходящим всякую мысль, и во всех трех мирах гремела слава о моем могуществе и доблести.
Вряд ли солнце и луна в вышине, вряд ли Шакра могли сравниться со мною красотой. Но принял я этот облик, и великий мир содрогнулся от трепета. Святые, обитавшие в лесной тени, чувствовали ужас в моем присутствии.
Но однажды я довел до яростного гнева Стхулашираса, славного мудреца. Собирая в лесу свое отшельническое пропитание, он узрел мой безобразный вид и преисполнился страха. И тогда сорвались с его уст слова гнева, обрекшие меня на проклятую жизнь:
— Ты, чья отрада — в чужих страданьях, да сохранишь навеки сей жуткий вид.
Когда же я взмолился о смягчении кары и попросил назначить срок наказания, моля, чтобы проклятие в конце концов прекратилось, он предрек мне такое освобождение:
— Пусть Рама отсечет твои руки и предаст твое тело огню, и тогда ты, освободившись от рока, вновь примешь свой прекрасный облик.
О Лакшмана, внимай словам моим: во мне ты видишь прославленного в мире Дану. Проклятием Индры, поверженный в битве, ношу я этот облик, пугающий взор. Суровой аскезой, соблюдаемой долго, стяжал я милость великого Прародителя. Когда Бог даровал мне долголетие, глупая гордость наполнила мою грудь. Уверенный в своей долгой жизни, я мнил себя огражденным от мощи Шакры. Сбитый с пути бессмысленной гордыней, я вызвал Индру на бой. Пламенеющую молнию со многими узлами метнул он своей ужасающей рукой, и тотчас голова моя и бедра, сдавленные, погрузились в мою огромную грудь.
Глухой к мольбам и жалобным призывам, он не отправил меня в чертоги Ямы.
— Твои мольбы и крики напрасны, — сказал он, — слово Прародителя должно остаться истинным.
— Но как может влачить долгую жизнь тот, кого растерзала и расщепила молния? Как могу я жить, — вскричал я, — лишенный пищи, с раздробленным лицом, бедрами и головой?
Когда я так взывал к его милосердию, он даровал мне руки длиною в йоджану и открыл в моей груди пасть, снабженную страшными зубами. Так стал я простирать свои огромные руки, хватая лесных тварей, пробегавших мимо, и питался здесь, в лесу, львами, тиграми, леопардами и оленями. Тогда Индра промолвил, дабы унять мою скорбь:
— Когда Рама и его брат-вождь отсекут эти руки от твоего грузного тела, тогда небеса примут твою душу.
Скрытый в этом ужасном обличье, я не давал спастись ни одному лесному существу, и всё же моя тоскующая душа радовалась всякий раз, когда мои руки хватали жертву, ибо я с любовью думал, что в эти руки в конце концов попадется сам Рама. Так, надеясь и трудясь многие дни, я жаждал расстаться с жизнью, и вот, мой господин, ты стоишь предо мной. Да пребудет с тобой благословение! Ибо никто, кроме тебя, не мог бы отсечь мои руки разящим ударом: истинны слова, реченные отшельником. Теперь же позволь мне, лучший из воинов, дать тебе совет и помочь твоим замыслам, а я в ответ помогу тебе наставлением, если ты сожжешь мой труп на костре.
Пока могучий Дану так взывал, предлагая свою дружескую помощь, а Лакшмана взирал с тревогой в очах, добродетельный Рама ответил так:
— Мы с Лакшманой некоторое время блуждали в лесной тени Джанастханы. Когда никого не было рядом, пришел Равана и унес мою славную супругу. Облик и мощь того гиганта мне неведомы, пока я знаю лишь его имя. Нам всё еще не известны ни сила, ни могущество, ни обиталище чудовищного врага. Не имея никого, кто направил бы наши беспомощные стопы, мы бродим здесь, измученные печалью. Пусть сострадание побудит тебя воздать нам за нашу службу в погребальном обряде. Наши руки принесут сухие ветви, что лежат там, где их сломали слоны, затем мы выроем яму и зажжем огонь, чтобы сжечь тебя, как того требуют законы. Ты же в награду за это открой, кто похитил мою супругу и где его дом. О, если можешь, молю тебя, скажи, и пусть эта милость станет платой за наши деяния.
Дану внимал словам, что произнес Рама, и так этот искусный и опытный муж ответил великому оратору:
— Нет у моей души божественного всеведения, ничего не знаю я о твоей Майтхильской супруге. Но когда я обрету свой прежний образ, я укажу тебе на того, кто поведает всё. Тогда, Рама, уста мои назовут имя того, кто хорошо знает этого гиганта. Но доколе пламя не поглотит мой труп, сие тайное знание недоступно моей власти. Ибо из-за пагубного клейма проклятия знание моё ныне скудно и туманно. Мне неведомо даже имя гиганта, похитившего Майтхильскую жену. Проклятый за свои злые деяния, я носил облик, внушающий отвращение всем мирам. Ныне же, прежде чем солнце на утомленных конях завершит свой путь по западным небесам, предай мое тело глубокой яме.
— И предай его огню, как велит обычай.
Когда тело мое будет предано могиле,
Почтенное пламенем и погребальным обрядом,
Тогда я, о великий вождь, назову имя того,
Кто хорошо знает великана-разбойника.
С тем, кто направляет жизнь свою стезей правды,
Вступи в союз, скрепленный доверием и любовью,
И он, о доблестный царевич, станет тебе
Верным другом и надежным помощником.
Ибо, Рама, его проницательному взору
Всё троемирие предстает открытым.
По некой давней и мрачной причине, как мне мнится,
Пути его пролегали через все сферы мироздания.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
