Но Рама, едва взглянув вниз и увидев вдали город Айодхью, призвал к себе Ханумана, вождя, на которого полагался всем сердцем, и сказал:
— Храбрый ванар, надежный в нужде, спеши вперед, лети к Айодхье и узнай, молю, всё ли благополучно с теми, кто живет во дворце. Но пока будешь спешить в пути, задержись на время в Шрингавере. Скажи Гухе, владыке нишадов, что я, победитель, воссоединившийся со своей царицей, в здравии и силе, с многочисленными друзьями, вновь направляю свои стопы к дому. Оттуда дорогой, которую он укажет, быстро следуй в Айодхью. Там с любовью поприветствуй моего брата и перескажи ему всю нашу чудесную историю. Скажи, что, торжествуя в битве, я возвращаюсь с Лакшманой и женой, а затем подмечай самым зорким оком каждый след радости или печали на лице Бхараты. Пусть все его жесты будут внимательно изучены,
Каждую перемену во взгляде и осанке.
Жив ли тот человек, что не станет цепляться
За всё то, чем должен король прославляться?
Бьется ли сердце, способное трон
Древний оставить и сдерживать стон,
Теряя страну, что породами славна
Слонов и коней, чья отвага державна?
Если мой брат, что к правленью привык,
В жажде господства душою поник,
Пусть он и впредь над народами правит,
Трон Икшваку своим именем славит.
Ступай, присмотрись к нему: чувства узнай,
Прежде чем мы в наш воротимся край.
Он смолк: и, приняв человеческий вид,
Хануман, словно буря, вперед полетит.
Ввысь он вознесся, сквозь небо стремясь,
Где ветра — отца его — властвует князь.
Увидел он там, в бесконечной дали,
Где Ганга с Ямуной в объятья сошли.
Спускаясь из верхних воздушных слоев,
Вошел в Шрингаверу он, к цели готов,
Где сердце царя Гухи радость узнало,
Когда весть от Рамы пред ним прозвучала.
Затем, обновив свою мощную силу,
Вождь ванаров путь продолжал свой постылый.
Осталась вдали Валукини река,
И берег Гомати в лесных облаках,
И пастбища яркие, нивы златые
Со стадом и паствой под ним проплывали.
И взору открылась тогда Нандиграма,
Где красками красовались цветы, словно в храмах,
Где крон благородных густая листва
Дарила теней и прохлад торжества,
Где в чистых одеждах присматривать рады
За внуками и сыновьями их бабы.
Пытливый его упал взор на Бхарату,
Что в келье сидел, одиночеством взятый.
В рубище старца, в колтунах власы,
Бледен и слаб от забот и тоски.
Отринув величье и царскую пышность,
По Раме скорбел он, храня неподвижность,
Суровым обьетам поныне был верен,
И обувь царя почитал беспримерно.
Но всё же в руках его грозная сила
От бед и от страха ту землю хранила.
Бога ветра сын, в образе людском,
Руки сложил и заговорил о том:
— Приветствую, принц, весть тебе я несу
От Рамы — он жив, хоть и скрыт был в лесу.
От того, о ком дух твой поныне скорбит,
Как о бедном отшельнике, чей жалок вид
В дебрях Дандаки, в нужде и беде,
С нечесаной гривой, в простой лебеде.
Отбрось же из сердца глухую печаль,
Услышь про радость, смотрящую вдаль.
Сегодня ты встретишься с братом своим,
Что вражьим паденьем в бою торжестим.
Свободен от тягот и долгих оветов,
С сияньем победы, в величье одетый,
С Ситой, Лакшманой и кругом друзей
К дому направил он стопы скорей.
И радость, что сдерживать он был не в силах,
Всю душу Бхараты волной охватила;
Чувства и крепость его подвели,
И пал он без чувств на покровы земли.
Но, вскочив наконец, он к Хануману припал,
В объятьях своих его крепко сжимая,
И в сладком восторге слезу проливая,
Шею вестника влагой любви омывал:
— Бог ты иль смертный? — вскричал он тогда. —
Кто жалость и верность привел к нам сюда?
За это возьми сто тысяч коров,
И сотню селений, и кров, и улов.
Двадцать невинных и чистых девиц
Дам тебе в жены, прекраснейших лиц,
Златокожих и нежных, чья грация вмиг
Пленит чистотой, что не видел язык.
Смолк он на миг, ликованьем объятый,
И вновь речь повел свою пылко Бхарата.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
